Евгений Шварц. Дневник (“Телефонная книжка”).

[Миссис уксус]

0

Евгений Шварц. Дневник (“Телефонная книжка”). 19-23 апреля 1956 года.


[В начале 1955 года Евгений Шварц взял свою черную телефонную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, стал рассказывать о всех записанных там людях. Делал он это в своем дневнике, целых два года. С 19 по 23 апреля 1956 года записи посвящены Аркадию Райкину.

Шварц и Райкин познакомились в 1935 году. В 1951-м Евгений Львович написал (совместно с эстрадным конферансье и автором Константином Гузыниным) для Райкина и его театра пьесу “Под крышами Парижа”. Ставил пьесу Николай Акимов, музыку создал Георгий Свиридов. После разгромной статьи в “Правде” райкинский Театр миниатюр был в опале, поэтому спектакль долго не принимали — разного рода инстанции замучили театр и Шварца многочисленными замечаниями. Из-за переделок премьера спектакля задержалась на полгода, состоялась лишь в январе 1952 года…]

“19 апреля
Аркадий Райкин — следующий по списку. Из эстрадников самый привлекательный. Нет выше для него счастья, чем играть. Он не пьет и не курит, и ест в меру, и даже дом его устроен и обставлен куда скромнее, точнее, безразличнее, чем у людей, зарабатывающих так много. Целый вечер, целый спектакль ведет он один, все держится на нем, да он и не вынес бы помощников в этом деле. Я когда-то писал о нем в специально для банкета после премьеры сочиненном послании: «конечно, актеры нужны, пока я меняю пиджак да штаны…» Он занимает первое место — и, надо признаться, по праву. Работает, вернее, отрабатывает, доводит он каждый выход свой, как изобретение, что далеко не так часто среди актеров. Подчас только циркачи так же старательны. Особенно те, у которых жизнь зависит от точности работы. Вот и Райкин так работает. И при этом он еще талантлив. И своеобразен. Был окружен бешеной ненавистью товарищей по работе.

20 апреля
Начинаю сначала. Аркадий Райкин — имя широчайшее. Стало нарицательным: «шутки, анекдоты, хохмы — ну, просто Аркадий Райкин». Когда пришлось нам работать вместе, приехали мы как-то в Зеленогорск. Зашли в аптеку — маленькое помещеньице позади разбитой снарядами церкви. И тотчас же продавщицы впали в состояние, среднее между столбняком и религиозным экстазом. Они отвечали на вопросы Райкина замедленно, а потом сразу бросались выполнять просимое. А Райкин словно бы и не замечал воздействия славы своей. Привык. <…> Ленинградская эстрада держалась, да и до сих пор, по-моему, держится на сборах его театра. Дает он миллион чистой прибыли. И кормясь его стараниями, содержа свой аппарат и рассылая свои малодоходные бригады, — как ненавидит его руководство эстрады. В 51 – 52 году, работая с ним, успел я подивиться на это противоестественное явление. Они делали все, чтобы помешать новому спектаклю появиться на свет. И их дружные усилия едва не привели к успеху. Увидел я Райкина задолго до войны. Году, вероятно, в 35-м. <…> Совсем юный, высокий, кудрявый, черноволосый с наивными, печальными, огромными глазищами, полногубый, курносый, производил он впечатление своеобразное и, в самом деле, необыкновенно приятное. И в нашей маленькой столовой показал он кусочки своих номеров так скромно и изящно, что ни разу я не смутился, слушая. И уже тогда угадывалась в нем одна его черта: это был неутомимый работник.

21 апреля
Он рассказывал, что придумал, рассказывал, что ему хочется сделать. И угадывался в нем прежде всего человек, который свою работу считает основной. Для меня было открытием, когда я прочел в воспоминаниях Кугеля [театральный критик], что он и его друзья считали работу газетную — случайной, занимались ею как бы поневоле — они надеялись стать со временем настоящими писателями. Один Дорошевич считал фельетоны делом своим кровным, придавал значение каждому словечку, возился с каждым фельетоном так же серьезно, как будто это рассказ! Ну и стал королем фельетона, а из тех, других, ничего не вышло, из тех, кто работал «пока», не уважал то, что делает. Люди подобного склада в большинстве случаев народ обреченный. Райкин, как и Дорошевич, «малую форму» уважал, и почитал, и никак не считал ее малой. И не по недостатку дарования, а по его своеобразию. Он чувствовал, что в театре ему делать нечего. В театре обычного типа. И вот начался его путь к своему театру. Я его после первой встречи не видел несколько лет. Но в 51-52 году, когда на афишах во всю ширину печаталось: «Аркадий Райкин», он как-то рассказал два-три случая, подтверждающих, как нелегко дался ему этот путь. Особенно трудны оказались обеспеченные, но вечно несытые эстрадные тузы. «Вы не представляете, что это за люди. Они совсем особой породы, ни либо обдумывают свои делишки, либо разыгрывают друг друга по телефону. Либо злобствуют. Страшнее и злобнее всех Смирнов-Сокольский [создатель жанра устного сатирика-публицистического эстрадного фельетона, основатель Московского театра эстрады]. Однажды я выступал в его программе. Я придумал такое начало: распахивается занавес, и я прямо на публику вылетаю на качелях. И, раскачиваясь, говорю монолог. Меня держат, по сигналу — толкают, и я взлетаю прямо над оркестром. Я решил проверить аппаратуру перед началом. Смотрю канаты перерезаны. Я взлетел бы и рухнул прямо в оркестр или в первый ряд».

22 апреля
— «Ну, и что же вы сделали?» — «А просто ушел из театра и на вокзал. И в Ленинград». Но вот, так или иначе, добился он славы. И имя его заняло место во всю афишу. Году в 51 ночью, часа в три, позвонил он мне в Комарово и предложил мне вместе с Гузыниным, автором программы, переделать ее. Заново. Иначе не выпускают спектакль. А чтобы он вышел, важно и для Акимова, который и делал декорации, и теперь ставит. И для Райкина, предыдущую программу которого выругали в «Правде». И я, разбуженный среди ночи, согласился, понимая, что этого не следовало делать. Скоро Райкин появился у меня. Он сильно изменился за долгие годы, что мы не виделись. Вздернутый нос и крупные губы придавали ему теперь грубоватое выражение, мягкость прежних лет превратилась в хорошо выработанную вкрадчивость. Преуспевание не прошло даром, он пополнел. Одевался чуть слишком хорошо. И вместе тем благородство породы сохранилось. Он все так же резко отличался от других эстрадников. И прежде всего удивительной, жадной работоспособностью. Страстной. Он любил свою славу. Жизнь. Но как-то между делом. Очень любил женщин, но халтурно. Сохраняя чисто национальную верность семье, семейным интересам. Работая с ним, убедился я, что все мое дело сводится к пригонке литературного материала к его возможностям. Мастера эстрады так же ограниченны, как мастера цирка, только последние свои границы знают. Фокусы, так фокусы. Перш, так перш [цирковой снаряд — шест]. И, овладев полетами под куполом, они только за это и берутся. Райкин же, будучи столь же резко ограничен границами своего жанра, принужден выяснять к каждому спектаклю, что он может, а что не может. Что выйдет, а что не выйдет. В этом повинна промежуточность его специальности: разговорник! То ли актер, то ли может он играть самого себя только, не отходя далеко от выработанной им маски. Трудность работы увеличивалась трудностью времени. Вспомнить жутко.

23 апреля
<…> Приехало московское эстрадное начальство. Из комитета. Наполнилось ядом здешнее. Им грозили чистые убытки в том случае, если программа не пойдет, но что им до того? Зарплата сохранялась! Они, поскольку могли, пользовались случаем. Райкину ставили в вину и то, что он заслоняет коллектив, и то, что он решает образ актера — борца и революционера [героя пьесы «Под крышами Парижа»] поверхностно. Кусали, как могли, за талант, за успех, за собственные неудачи. И все же, после судорожных усилий, программу разрешили. <…> Выбрался я из всей этой истории, как из давки, переживая еще дома всю оскорбительность вынужденного пребывания в чужой среде. Но к Райкину осталось отношение отдельное. Благоприятное. И к его труппе такое же. Ну, вот и все. Так отчетливо воскресло в душе чувство насилия, испытанное в те дни, что я боялся, что не доплетусь до конца.”




— В роли Пьера Жильбера в спектакле “Под крышами Парижа”. 1952.




Аркадий Райкин. 1935.



Аркадий Райкин 1951гг

ссылка