В деревне Городец случилось событие — забеременела Верка Соколова. Тридцать лет бабе, а туда же.
— Срам-то какой! Пузо на нос лезет, а она глаза мозолит, улыбается! Я бы сквозь землю провалилась, — тарахтела баба Зина, вытряхивая половик на крыльце.
— Сейчас, Зинаида, молодёжь безнравственная пошла. Им лишь бы своего добиться, а что люди скажут — плевать, — поддакнула соседка Тамара, поправляя цветастый платок.
— А от кого хоть понесла-то? — сунула нос любопытная Нинка, продавщица из сельпо.
— Да был тут один... — заговорщицки понизила голос баба Зина. — Клуб наш ремонтировали, бригада из города приезжала. Там мастер был, видный такой, чернявый. Она к нему и прилепилась. А он, говорят, семейный. Уехал — и поминай как звали.
— Ох, дура! Надо было паспорт смотреть и алименты выбивать! — авторитетно заявила Нинка.
— Кудахчете, куры? — кряхтя, присел на лавочку дед Матвей.
— Куры, дед, по дворам сидят, а мы дела государственные обсуждаем! — отрезала Тамара.
— Пока вы тут «государственные», у тебя, Тамарка, коза в огород к председателю пролезла! Капусту жрет! — махнул рукой дед.
— Ах, язви её! — всплеснула руками Тамара и пулей полетела спасать урожай.
Но не все в деревне кидали камни. Учительница на пенсии тетя Рая вздыхала:
— Рожать надо. Вон сколько абортов делают, а потом всю жизнь локти кусают. Верка — баба здоровая, вырастит.
Отец Веры, Иван Степанович, человек суровый, но справедливый, сказал дочери всего одну фразу:
— Рожай, раз так вышло. Одну тебя подняли, и этого поднимем. Время сейчас сытное, не сгинем.
Мать Веры, Анна Михайловна, только промокнула глаза фартуком и кивнула:
— Люлька от деда осталась, в сенях стоит. Покрасим.
Родился мальчик. Назвали Сашкой. В графе «отец» — прочерк. Клеймо на всю жизнь. Но Вера своего Сашку носила по деревне с таким видом, будто это царевич наследный, а не «незаконнорожденный».
Сашка рос парнем нелюдимым. Слова лишнего не вытянешь. Зато руки у парня оказались золотые — видно, от того самого чернявого мастера талант передался. В школе учился спустя рукава. Учителя жаловались:
— Вера Ивановна, ваш Александр совсем от рук отбился! Сочинение на тему «Мое любимое произведение» — а у него там анекдоты вместо мыслей! Сплошное баловство, а не работа!
Вера только рукой махнёт:
— Он у меня не за партой, а за верстаком вырастет. Вон деду сарай новый срубил, ещё в свои четырнадцать лет. Лучше любого взрослого.
И правда, из обрезков досок Сашка мог такую шкатулку вырезать — закачаешься. Дед Иван светился от гордости:
— Плотник будет знатный! Дар у него от Бога!
Шли годы. Когда Сашка уже совсем взрослым стал, не стало деда Ивана. Умер тихо, во сне. А вскоре ушла и бабушка — не выдержала разлуки. Сашка замкнулся в себе окончательно. Вера места себе не находила, но лезть с объятиями не смела — знала, что сын этого не любит.
— Саш, сыночек... — тянулась она к нему.
— Мам, отстань, — огрызался он. — Не маленький уже.
Она не обижалась. Она ждала.
Пришла пора — Сашку в армию провожали. Дело было поздней осенью, когда с полей уже убрали урожай и первые заморозки посеребрили траву. Провожали гурьбой, всей деревней. Дед Матвей, уже еле стоящий на ногах, кричал вслед:
— Служи, Санек! Грызи землю, но форму не позорь!
Возле автобуса Вера не выдержала — прижалась к колючей щеке сына губами и шепнула:
— Помни, сынок... Человеком будь. В любой беде. В любой ситуации.
Сашка дёрнулся, будто током ударило, резко обернулся и сгрёб мать в охапку так, что у неё хрустнули позвонки:
— Мамка... Ты прости меня, если что не так. Ты пиши. Про всё пиши. Про козу нашу, про сплетни эти бабьи.
Письма летели через всю страну. Вера строчила ему каждый вечер: «Сашок, у нас Нинка из сельпо родила тройню, вся деревня в шоке!», «Дед Матвей жениться собрался на восьмидесятом году, я не вру!» И неизменно в конце: «Сынок, ты там человеком будь».
Сашка отвечал реже, но её письмами дорожил. Отслужил он уже немало, когда пришло то самое письмо — последнее.
«Мам, помнишь, я маленький был, ты меня погладить хотела, а я руку твою оттолкнул и сказал, что она колючая? Прости меня, дурака. Ты тогда засмеялась только. А я сейчас лежу в казарме и думаю: как же я хочу, чтобы эти твои руки, мозолистые, потрескавшиеся, меня сейчас обняли. Я знаю, ты по ночам приходила меня целовать, когда думала, что я сплю. Я не спал, мам. Я чувствовал. Ты — самый главный человек в моей жизни. Я за тебя, если надо, порву любого».
Вера перечитала письмо десять раз, улыбаясь и плача одновременно. А через некоторое время пришла похоронка.
Казённое извещение сообщало: рядовой Соколов Александр Иванович погиб при выполнении боевого задания. Прикрывая отход товарищей, он, оставшись без патронов, подорвал себя и окруживших его боевиков гранатой.
Стоял холодный февраль. Вся деревня пришла к Веркиному дому. Нинка из сельпо рыдала в голос:
— Верка, солнышко, да как же так? Такой парень был!
Вера стояла рядом с закрытым гробом, обитым красной тканью, и смотрела в одну точку. Проститься с сыном ей не дали — тело было слишком изуродовано. В руках она сжимала последнее письмо сына и фотографию из газеты: «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)».
Время шло. Отшумела весна, отцвело лето, наступила дождливая осень. Вера словно постарела — не годами, а душой. Почти не выходила из дома.
Однажды вечером, в сильный ливень, в калитку постучали. На пороге стоял парень в мокрой солдатской форме, с вещмешком за плечами. Высокий, светловолосый, очень похожий на Сашку.
Вера ахнула и схватилась за сердце:
— Саша? Сынок?!
— Вера Ивановна, простите, ради бога! Не пугайтесь! — парень шагнул под навес. — Я не Саша. Я Лёха. Мы с вашим сыном вместе служили. Друзья были. Неразлучные.
— Лешенька... — Вера прижала дрожащую руку к груди. — Проходи, проходи, Христа ради. Господи, а я уж думала... думала, чудо случится.
— Это я к вам чудом доехал. Попутками. Хотел рассказать... Как он... Как мы... — у Лёхи задрожал подбородок.
Просидели до утра. Лёха рассказывал, как Сашка всех смешил в минуты затишья, как чинил командирский ремень, когда тот порвался, как отдал последнюю фляжку воды раненому товарищу.
— А ещё... — Лёха полез в карман гимнастёрки и вытащил помятый, затёртый до дыр лоскут ткани. — Это вы ему писали. Последнее письмо. Он его всегда у сердца носил. В том бою, когда понял, что не выберемся, он мне сунул эту тряпицу. «Держи, — говорит, — мать найдёшь, передай. Скажи, что я... выполнил наказ». Меня тогда взрывной волной отбросило, контузило. Очнулся уже в госпитале, полгода валялся. Как поднялся — сразу вас искать.
Вера взяла лоскут. Это был кусок её старого платка, которым она заворачивала письмо. Сын носил его на груди.
— Лёша, а ты сам откуда? — спросила Вера под утро, когда слёзы высохли.
— Я? Из детдома я. Под Тамбовом вырос. Сирота, — парень опустил голову. — Родных никого.
Вера встала, подошла к плите, поставила чайник. Потом обернулась и твердо сказала:
— Чайник, он, знаешь, на двоих не рассчитан. А я одна. И дом большой. Оставайся. Если захочешь — живи. Если нет — погости и езжай. Но знай: место твоё здесь есть. Я Сашкину комнату не трогала. Она теперь твоя.
Лёха остался. Соседи, конечно, сразу зашептались:
— Гляньте, Верка-то! Сына родного забыла, бродягу какого-то пригрела! Он же обворует её и сбежит!
Тамарка, та самая, с платком, язвила:
— Молодая ещё, видать, кровь играет! Солдатика молодого в дом пустила!
Но Лёха не сбежал. Устроился в местное фермерское хозяйство, выучился на тракториста, а по вечерам плотничал — Сашкин дар и в нём отозвался. А вскоре женился на тихой девушке Клаве из соседней деревни. А там и двойня родилась — две девчонки.
Годы летели незаметно. Клава души не чаяла в свекрови:
— Мама Вера, как вы это делаете? Пирожки — пальчики оближешь!
— А я тебя, мам, сегодня на рынок свезу, — говорил Лёха, заботливо укутывая Веру в тулуп.
Вера Ивановна встретила старость в заботах и любви, дождалась, когда внучки пошли в школу. Только Клава иногда слышала, как по ночам Вера плачет в своей комнате. Сядет на кровать, возьмёт в руки ту самую выцветшую тряпочку и шепчет:
— Сашенька... Сынок... Ты прости меня. Я счастье твоё берегу. Друга твоего берегу. Ты там, с дедом и бабкой, не скучай. Мы тут... Мы справляемся.
Умирала Вера тихо, на руках у названого сына. Позвала Лёху, Клаву, внучек.
— Живите дружно, — шептала она пересохшими губами. — Лёша... ты уж прости меня, если где не так. Спасибо тебе, что сыном стал.
— Мама... — Лёха уткнулся лицом в её подушку, плечи его тряслись.
Вера с трудом подняла руку, погладила его по голове, потом взгляд её стал отсутствующим, а на губах появилась детская, счастливая улыбка. Она смотрела куда-то поверх Лёхиного плеча, словно увидела того, кого ждала все эти годы.
— Саш... пришёл... — выдохнула она. — Ну, здравствуй, сыночек. Я так ждала.
Лёха вздрогнул, но головы не поднял. Только сильнее прижался щекой к её руке.
ссылка
История одной материнской любви. Рассказ (Прочитано 481 раз)
Похожие темы (5)
