Кого выбирали жены декабристов: мужей или детей.

[мишаня]

мишаня,  спасибо большое!

МарфаВасильнаЯ, 

[Сойка]

мишаня,   

[мишаня]

... К лету 1830 года для декабристов построили новую тюрьму в Петровском Заводе, попросторнее и с отдельными персональными камерами. Там тоже никакого рудника не было. Из Читы их вели пешком, и этот переход им запомнился как своего рода путешествие по незнакомой и интересной Сибири: некоторые по дороге набрасывали рисунки местности, собирали гербарии. Декабристам повезло еще и в том, что Николай назначил комендантом генерала Станислава Лепарского, человека честного и добродушного.

Лепарский исполнял свой долг, но не притеснял узников и, в чем мог, облег­чал их положение. В общем, понемногу идея каторжных работ испарилась, осталось тюремное заключение в отдаленных районах Сибири. Если бы не приезд жен, декабристы, как и хотел царь, были бы полностью отрезаны от прошлой жизни: им была строго воспрещена переписка. Но женам запре­тить переписку было бы скандально и неприлично, так что и с изоляцией не очень получилось. Тут еще был тот немаловажный момент, что у многих оставались влиятельные родственники, в том числе в Петербурге. Николай не хотел раздражать этот слой дворянства, поэтому им удавалось добиваться разных мелких и не очень мелких послаблений.


Внутренний вид одного из дворов каземата Петровского Завода. Акварель Николая Бестужева. 1830 год
© Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images



Камера Николая Панова в тюрьме Петровского Завода. Рисунок Николая Бестужева. 1830-е годы
Николай Бестужев был осужден в каторжную работу навечно, содержался в Чите и в Петровском Заводе, затем в Селенгинске Иркутской губернии.
© Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images



Декабристы на мельнице в Чите. Рисунок Николая Репина. 1830-е годы
Декабрист Николай Репин был приговорен к каторжным работам на 8 лет, затем срок сократили до 5 лет. Наказание он отбывал в Читинском остроге и в Петровском Заводе.
© Wikimedia Commons



В Сибири сложилась любопытная социальная коллизия: хоть и лишенные дворянства, названные государственными преступниками, для местных жителей декабристы все же были аристократами — по манерам, воспитанию, образованию. В Сибирь настоящих аристократов редко заносило, декабристы стали своего рода местной диковинкой, их звали «наши князья», а к декаб­ристкам относились с большим почтением. Таким образом, того жестокого, страшного контакта с уголовным каторжным миром, который случался у ссыльных интеллигентов позднее, в случае декабристов тоже не произошло...

ссылка


Как жили декабристы в Сибири

"13 июля состоялась казнь Рылеева, Пестеля, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского. «Повешенные повешены. Но каторга 120 друзей, братьев, товарищей — ужасна», — писал Пушкин. Именно благодаря его гениальным стихотворениям большинство потомков помнит про «глубины сибирских руд», «мрачные пропасти земли», «темницы», «мрачные подземелья», «оковы тяжкие» и прочие прелести царского ГУЛАГа. Если же обратиться к письмам и воспоминаниям самих осужденных государственных преступников, а так же непосредственных свидетелей отбывания ими наказания, то вырисовывается совсем иная картина." Дмитрий Карасюк.

"21 июля первая партия декабристов отправилась из Петропавловской крепости в Сибирь. Воображение рисует картины мрачных пеших перегонов изможденных кандальников, бредущих в дождь и мороз по грязным дорогам. На самом деле восемь первых осужденных добирались до мест лишения свободы в комфортабельных тройках. Ножные кандалы на них действительно были, но в остальном они не испытывали значительных неудобств. Как вспоминает участник первого этапа Евгений Оболенский, благодаря тому, что все восемь этапников принадлежали к богатейшим и знатнейшим семьям России, а Артамон Муравьев вообще был свояком министра финансов графа Канкрина, путешествие в Сибирь проходило с комфортом. Останавливались государственные преступники не в тюрьмах, а в гостиницах, питались не баландой с хлебом, а в придорожных трактирах и городских ресторациях, причем даже с шампанским. Провинциальная знать в городах по пути следования устраивала им пышные встречи. Конвой, состоявший из жандармов и фельдъегеря не только не препятствовал такому явному нарушению всевозможных инструкций, но и всячески потворствовал ему, причем не бескорыстно.

Когда через семь недель восемь декабристов добрались до Сибири, то все они вручили фельдъегерю Седову письма к своим петербургским родственникам с просьбой отблагодарить конвоира, «делавшего во время дороги всевозможные одолжения», солидными суммами от 500 до 1500 рублей. Всего за два месяца бравый фельдъегерь «заработал» 3−4 тысячи рублей, что равнялось годовому жалованию генерал-майора. Чуть меньшее вознаграждение получили услужливые жандармы.

Надо сразу оговориться, что с таким комфортом добирались до Сибири не все декабристы. Льготами пользовались только те, кто мог за них хорошо заплатить, то есть богатые офицеры гвардейских полков, представители виднейших фамилий России. Бедные пехотные офицеры, прежде всего члены «Общества соединенных славян», участвовавшие в восстании Черниговского полка, не имели денег на подкуп конвоя и шли к местам каторги пешком вместе с простолюдинами, осужденными за уголовные преступления.

Эту разницу прекрасно чувствовал народ. Многие знатные заговорщики оставили воспоминания о том, как их «приветствовали» те самые простые люди, ради блага которых якобы затевалось восстание. «Это — не наши. Наши-то, горемычные, в Сибирь пешком идут», — говорили свидетели того, как государственные преступники подруливали на тройках к подъезду ресторации. При этом народ называл несостоявшихся цареубийц особо обидным для них прозвищем «царики».

Когда декабристы добрались до Сибири, оказалось, что тяжелый труд «в мрачных пропастях земли» грозит далеко не всем. Из 91 преступника, осуждённого на каторгу, в шахты на Благодатском руднике спускались всего 8 человек: Оболенский, Волконский, Якубович, Трубецкой, Давыдов, братья Борисовы и Артамон Муравьев. Все они были приговорены к вечной каторге, но еще до прибытия в Сибирь срок их наказания был сокращен до 20 лет, а затем еще и неоднократно уменьшался. Подневольный труд этих восьми главных заговорщиков «каторжным» мог считаться только формально.

«Работа была нетягостна: под землею вообще довольно тепло, — вспоминал о работе в шахте Евгений Оболенский. — [Обычные ссыльнокаторжные] заняты были одинаковою с нами работою, но их труды были втрое тягостнее. Многие из них не раз в порыве усердия брали наши молоты и в десять минут оканчивали работу, которую мы и в час не могли исполнить. В одиннадцать часов звонок возвещал окончание работы, и мы возвращались в свою казарму; тогда начинались приготовления к обеду». После пятичасового рабочего дня и сытного обеда наступало свободное время, которое осуждённые декабристы посвящали отдыху.

В Петербурге заговорили об ужасных условиях труда в жутких сибирских шахтах. И правительство поспешило облегчить работу государственных преступников. Правда, самим декабристам эта забота вышла боком. Их достали из теплых шахт и заставили таскать носилки с рудой. Норма составляла 30 пятипудовых носилок в день, которые надо было отнести за 200 шагов. К тому же, если в шахте работали без кандалов, то таскать руду пришлось в ножных цепях.

Переноска тяжестей понравилась не всем декабристам. Большинство частенько предпочитали назваться больными и под этим предлогом остаться в казарме — истинное состояние их здоровья никто не проверял, верили на слово. Например, в сентябре 1827 года было девятнадцать рабочих смен. Лишь Оболенский и Пётр Борисов отпахали их полностью. Остальные «проболели» кто 6, кто 10, кто 12 смен. Сергей Волконский за месяц выходил на работу всего три раза, а Артамон Муравьев вообще два.

20 сентября всех восьмерых отправили в Читу, где были сосредоточены декабристы, приговоренные к разным срокам каторги. В Чите подходящей работы для декабристов просто не было. Местное начальство ломало голову, чем бы занять семь десятков бывших заговорщиков. Их то посылали засыпать овраг, то отправляли на мельницу. Все эти повинности казались заключенным чем-то вроде развлечения: «Разумеется о работе никто и не думал, но чрезвычайно неприятно было ходить два раза в день на работу и находиться на открытом воздухе, а особенно в ветреный день или в дождливый, хотя мы устроили после навес около деревьев. К зиме же вздумали дать нам другую работу. Поставили в какой-то избе ручные жернова, находящиеся во всеобщем употреблении в Сибири и назначили нам молоть по 10 фунтов зернового хлеба. Разумеется, и тут никто не работал, кроме тех, кто сам хотел упражняться в этом для моциона. Работать же нанимались за нас сторожа на мельнице по 10 копеек с человека…»

Такой же «каторжный» труд продолжился и на Петровском заводе, куда декабристов перевели в сентябре 1830 года. Там тоже устроили мало кому нужную мельницу, на которой декабристы зачастую не работали сами, а нанимали сторожей или даже конвоиров. Денег у заключенных хватало далеко не только на это. Состоятельные родственники готовы были переводить сибирским страдальцам любые суммы. Правительство ограничило суммы переводов: 500 рублей в год на заключенного и 2000 на последовавшую за мужем в Сибирь жену. Деньги были гигантские, но их каторжникам не хватало. Родня сумела пролоббировать поблажку: мол, не у всех государственных преступников есть богатые спонсоры и не всем приходят переводы. Пусть отменят ограничение, а переведенные деньги будут делиться на всех. Ограничение отменили. В результате при проверке обнаружилось, что в 1829—1830 годах общая сумма переводов в Читу составила 400000 рублей. Для сравнения: внешний займ России в 1829 году оказался всего в 5 раз больше — 2 миллиона рублей.

Помимо переводов в Сибирь широким потоком шли и посылки. Каждую неделю из Иркутска в Читу доставляли целый обоз с одеждой, бельем, книгами и даже московскими калачами и сайками. На каторгу присылали мебель и музыкальные инструменты. В 1830х годах в камерах Петровского острога и домах декабристских жен стояли восемь фортепиано, рояль и несколько клавесинов. Струнный квартет ссыльнокаторжных играл на европейской работы скрипках и виолончели. Свой первый концерт этот квартет дал 30 августа 1828 года, в день снятия кандалов со всех декабристов. Некоторым каторжникам присылали их библиотеки целиком. В камерах у Лунина и Завалишина количество книг перевалило за тысячу.

В такой обстановке особенно остро чувствовалось имущественное расслоение дворянских революционеров. Несмотря на заявленное желание отдавать большую часть переводов в общую артель, богатеи жертвовали на нужды коллектива совсем небольшие суммы. В результате у одних декабристов внутри тюремной ограды выросли отдельные собственные комфортабельные домики, а дома их жен на Дамской улице в Петровском заводе представляли двухэтажные хоромы по 300 кв. м. с большими приусадебными участками, флигелями и надворными постройками. В это же время у других декабристов не хватало к обеду чая и сахара. Неудивительно, что многие из них фактически нанимались в услужение к своим состоятельным товарищам.

Некоторую абсурдность каторге дворянских революционеров придавало присутствие рядом с осужденными их жен, желавших жить в Сибири почти так же как в столице. Надо заметить, поведение декабристок, последовавших за своими мужьями в Сибирь, считалось подвигом только их родственниками, чересчур экзальтированными поклонниками, а также революционно настроенными потомками. В XVIII-XIX веках подобное поведение жен не считалось чем-то исключительным: тысячи крестьянок сопровождали своих осужденных супругов на каторгу, вместе с семьями отправлялись к местам наказания и преступники других сословий. Жены соревновались друг с дружкой размерами и убранством домов, имели многочисленный штат прислуги и бомбардировали Петербург жалостливыми письмами о предоставлении им и их несчастным мужьям всяческих льгот.

Забавно, что иногда усердие жен оборачивалось неудобствами для декабристов. Когда намечался перевод осужденных из Читы в Петровский завод, женщины заранее позаботились о строительстве для себя на новом месте новых удобных жилищ. Платили они щедро. И на их дома ушел весь сухой лес, заготовленный для постройки тюремных казематов. В результате декабристам построили камеры из сырой непросушенной древесины, из-за чего те мерзли долгими сибирскими зимами. Но даже в этих казематах женщины умудрились выхлопотать для своих супругов отдельные двухкомнатные (!) камеры, которые со вкусом обставили модной мебелью и украсили стены фамильными портретами.

Быт холостых декабристов был не столь устроен, как у их женатых товарищей. В первые месяцы совместной жизни дворянские революционеры посвящали досуг диспутам, чтению лекций, шахматными турнирами. С ходом времени подобное времяпровождение стало уделом лишь самых достойных. В камерах появились водка и карты. Декабрист Дмитрий Завалишин вспоминал: «Свистунов у Вадковского в номере проводит в играх все ночи, и дела от пьянства доходят до того, что Вадковский чуть было не зарезал Сутгофа».

Молодые мужские организмы, не измождённые тяжелым физическим трудом, требовали любовных утех. Получить их законно могли лишь те, к кому в Сибирь приехали жены. Холостым приходилось вертеться. Как вспоминал Завалишин, «в 3-м каземате на крутом косогоре построил избушку Ивашев, прикрывая настоящую цель будто бы приготовлением к побегу, чем надувал других и приятель его Басаргин, когда в сущности дело шло просто о том, что в этот домик очень удобно было приводить девок». Чтобы обуздать сына, богатейшая мать Ивашева договорилась с дочерью гувернантки, француженкой Камиллой ле Дантю, и та за крупную сумму согласилась выйти замуж за каторжанина, которого в глаза не видела. В 1830 году она приехала в Сибирь, где вскоре и сыграли свадьбу.

Другие осужденные ловеласы были не столь удачливы. «Разврат начал искать всевозможных выходов. Под предлогом, что Барятинского, находившегося в сильной степени заражения сифилисом, нельзя лечить в общем каземате, Вольф… выхлопотал ему разрешение жить в отдельном наемном домике, и как товарищам Барятинского дозволялось туда ходить к нему…, то его домик сделался притоном разврата, куда водили девок…».

На помощь страдающим мужчинам приходили жены их товарищей. «Большая… часть арестантов Петровского острога были холосты, — вспоминал окружной начальник Петровского завода Алексей Кузьмин, — все люди молодые, в которых пылала кровь, требуя женщин. Жены долго думали, как помочь этому горю. Анненкова наняла здоровую девку, подкупила водовоза, который поставлял воду в острог, подкупила часовых. Под вечер девку посадили в пустую бочку, часовой растворил ворота острога, и, выпущенная на двор, проведена была другим часовым в арестантские комнаты.
Голодные декабристы, до 30 человек, натешились и едва не уморили девку. Тем же порядком на следующее утро девку вывезли из острога. Анненковой и после этого несколько раз удалось повторить ту же проделку. Быть может, об этом знали или догадывались начальники, но смотрели сквозь пальцы. Сколько было благодарностей от арестантов!»

В 1830х с каждым годом в Петровском заводе находилось всё меньше декабристов: каторжные сроки у многих заканчивались, и их отправляли на поселение. Это считалось облегчением участи осужденных, но многие декабристы уезжали со столь комфортной каторги крайне неохотно. Здесь их быт был обустроен, а на новом месте неизвестно, что будет. Статистика подтверждает их опасения: в Петровском заводе умер лишь один декабрист Александр Пестов, а показатели смертности в местах поселения оказались гораздо выше.

За время каторги декабристы, на словах так пекшиеся о счастье народа, общались с представителями этого народа исключительно как с прислугой, охранниками и проститутками. Приходится признать правоту Владимира Ильича Ленина, писавшего о декабристах, что «страшно далеки они от народа»." 
ссылка

[novosti]

мало их вешали.

[Алисачудес]

Сложно судить, не было у меня мужа-декабриста)

[Агатах]

Где- то читала, что само понятие « материнского инстинкта» трансформировалось со временем, так же как и понятие « родительский долг». Большую роль играла религия. Это сейчас мы планируем рождаемость, решаем сколько детей можем выучить, обеспечить. А тогда, сколько дал Бог , столько и рожали. Была высока детская смертность, но это тоже было от Бога. Сколько отпустил времени ребеночку , столько и прожил. Бог дал, Бог взял. Детей присматривала целая армия нянек- мамок. Если жизнь женщины и менялась , то только в первые несколько месяцев, пока грудью кормили. А так выводили этих детей сделать маман книксен, пожелать доброго утра- спокойной ночи и опять уводили, чтобы не мешали взрослым. И опять, в Библии сказано— « да прилепится жена к мужу». Детей могло быть много, а муж один. Это было такое время, такие нравы, а не глупые женщины поскакавшие за штанами на каторгу и бросившие детей ради штанов.

[blonda9]

... К лету 1830 года для декабристов построили новую тюрьму в Петровском Заводе, попросторнее и с отдельными персональными камерами. Там тоже никакого рудника не было. Из Читы их вели пешком, и этот переход им запомнился как своего рода путешествие по незнакомой и интересной Сибири: некоторые по дороге набрасывали рисунки местности, собирали гербарии. Декабристам повезло еще и в том, что Николай назначил комендантом генерала Станислава Лепарского, человека честного и добродушного.

Лепарский исполнял свой долг, но не притеснял узников и, в чем мог, облег­чал их положение. В общем, понемногу идея каторжных работ испарилась, осталось тюремное заключение в отдаленных районах Сибири. Если бы не приезд жен, декабристы, как и хотел царь, были бы полностью отрезаны от прошлой жизни: им была строго воспрещена переписка. Но женам запре­тить переписку было бы скандально и неприлично, так что и с изоляцией не очень получилось. Тут еще был тот немаловажный момент, что у многих оставались влиятельные родственники, в том числе в Петербурге. Николай не хотел раздражать этот слой дворянства, поэтому им удавалось добиваться разных мелких и не очень мелких послаблений.

(Изображение удалено из цитаты.)
Внутренний вид одного из дворов каземата Петровского Завода. Акварель Николая Бестужева. 1830 год
© Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images


(Изображение удалено из цитаты.)
Камера Николая Панова в тюрьме Петровского Завода. Рисунок Николая Бестужева. 1830-е годы
Николай Бестужев был осужден в каторжную работу навечно, содержался в Чите и в Петровском Заводе, затем в Селенгинске Иркутской губернии.
© Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images


(Изображение удалено из цитаты.)
Декабристы на мельнице в Чите. Рисунок Николая Репина. 1830-е годы
Декабрист Николай Репин был приговорен к каторжным работам на 8 лет, затем срок сократили до 5 лет. Наказание он отбывал в Читинском остроге и в Петровском Заводе.
© Wikimedia Commons



В Сибири сложилась любопытная социальная коллизия: хоть и лишенные дворянства, названные государственными преступниками, для местных жителей декабристы все же были аристократами — по манерам, воспитанию, образованию. В Сибирь настоящих аристократов редко заносило, декабристы стали своего рода местной диковинкой, их звали «наши князья», а к декаб­ристкам относились с большим почтением. Таким образом, того жестокого, страшного контакта с уголовным каторжным миром, который случался у ссыльных интеллигентов позднее, в случае декабристов тоже не произошло...

ссылка


Как жили декабристы в Сибири

"13 июля состоялась казнь Рылеева, Пестеля, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского. «Повешенные повешены. Но каторга 120 друзей, братьев, товарищей — ужасна», — писал Пушкин. Именно благодаря его гениальным стихотворениям большинство потомков помнит про «глубины сибирских руд», «мрачные пропасти земли», «темницы», «мрачные подземелья», «оковы тяжкие» и прочие прелести царского ГУЛАГа. Если же обратиться к письмам и воспоминаниям самих осужденных государственных преступников, а так же непосредственных свидетелей отбывания ими наказания, то вырисовывается совсем иная картина." Дмитрий Карасюк.

"21 июля первая партия декабристов отправилась из Петропавловской крепости в Сибирь. Воображение рисует картины мрачных пеших перегонов изможденных кандальников, бредущих в дождь и мороз по грязным дорогам. На самом деле восемь первых осужденных добирались до мест лишения свободы в комфортабельных тройках. Ножные кандалы на них действительно были, но в остальном они не испытывали значительных неудобств. Как вспоминает участник первого этапа Евгений Оболенский, благодаря тому, что все восемь этапников принадлежали к богатейшим и знатнейшим семьям России, а Артамон Муравьев вообще был свояком министра финансов графа Канкрина, путешествие в Сибирь проходило с комфортом. Останавливались государственные преступники не в тюрьмах, а в гостиницах, питались не баландой с хлебом, а в придорожных трактирах и городских ресторациях, причем даже с шампанским. Провинциальная знать в городах по пути следования устраивала им пышные встречи. Конвой, состоявший из жандармов и фельдъегеря не только не препятствовал такому явному нарушению всевозможных инструкций, но и всячески потворствовал ему, причем не бескорыстно.

Когда через семь недель восемь декабристов добрались до Сибири, то все они вручили фельдъегерю Седову письма к своим петербургским родственникам с просьбой отблагодарить конвоира, «делавшего во время дороги всевозможные одолжения», солидными суммами от 500 до 1500 рублей. Всего за два месяца бравый фельдъегерь «заработал» 3−4 тысячи рублей, что равнялось годовому жалованию генерал-майора. Чуть меньшее вознаграждение получили услужливые жандармы.

Надо сразу оговориться, что с таким комфортом добирались до Сибири не все декабристы. Льготами пользовались только те, кто мог за них хорошо заплатить, то есть богатые офицеры гвардейских полков, представители виднейших фамилий России. Бедные пехотные офицеры, прежде всего члены «Общества соединенных славян», участвовавшие в восстании Черниговского полка, не имели денег на подкуп конвоя и шли к местам каторги пешком вместе с простолюдинами, осужденными за уголовные преступления.

Эту разницу прекрасно чувствовал народ. Многие знатные заговорщики оставили воспоминания о том, как их «приветствовали» те самые простые люди, ради блага которых якобы затевалось восстание. «Это — не наши. Наши-то, горемычные, в Сибирь пешком идут», — говорили свидетели того, как государственные преступники подруливали на тройках к подъезду ресторации. При этом народ называл несостоявшихся цареубийц особо обидным для них прозвищем «царики».

Когда декабристы добрались до Сибири, оказалось, что тяжелый труд «в мрачных пропастях земли» грозит далеко не всем. Из 91 преступника, осуждённого на каторгу, в шахты на Благодатском руднике спускались всего 8 человек: Оболенский, Волконский, Якубович, Трубецкой, Давыдов, братья Борисовы и Артамон Муравьев. Все они были приговорены к вечной каторге, но еще до прибытия в Сибирь срок их наказания был сокращен до 20 лет, а затем еще и неоднократно уменьшался. Подневольный труд этих восьми главных заговорщиков «каторжным» мог считаться только формально.

«Работа была нетягостна: под землею вообще довольно тепло, — вспоминал о работе в шахте Евгений Оболенский. — [Обычные ссыльнокаторжные] заняты были одинаковою с нами работою, но их труды были втрое тягостнее. Многие из них не раз в порыве усердия брали наши молоты и в десять минут оканчивали работу, которую мы и в час не могли исполнить. В одиннадцать часов звонок возвещал окончание работы, и мы возвращались в свою казарму; тогда начинались приготовления к обеду». После пятичасового рабочего дня и сытного обеда наступало свободное время, которое осуждённые декабристы посвящали отдыху.

В Петербурге заговорили об ужасных условиях труда в жутких сибирских шахтах. И правительство поспешило облегчить работу государственных преступников. Правда, самим декабристам эта забота вышла боком. Их достали из теплых шахт и заставили таскать носилки с рудой. Норма составляла 30 пятипудовых носилок в день, которые надо было отнести за 200 шагов. К тому же, если в шахте работали без кандалов, то таскать руду пришлось в ножных цепях.

Переноска тяжестей понравилась не всем декабристам. Большинство частенько предпочитали назваться больными и под этим предлогом остаться в казарме — истинное состояние их здоровья никто не проверял, верили на слово. Например, в сентябре 1827 года было девятнадцать рабочих смен. Лишь Оболенский и Пётр Борисов отпахали их полностью. Остальные «проболели» кто 6, кто 10, кто 12 смен. Сергей Волконский за месяц выходил на работу всего три раза, а Артамон Муравьев вообще два.

20 сентября всех восьмерых отправили в Читу, где были сосредоточены декабристы, приговоренные к разным срокам каторги. В Чите подходящей работы для декабристов просто не было. Местное начальство ломало голову, чем бы занять семь десятков бывших заговорщиков. Их то посылали засыпать овраг, то отправляли на мельницу. Все эти повинности казались заключенным чем-то вроде развлечения: «Разумеется о работе никто и не думал, но чрезвычайно неприятно было ходить два раза в день на работу и находиться на открытом воздухе, а особенно в ветреный день или в дождливый, хотя мы устроили после навес около деревьев. К зиме же вздумали дать нам другую работу. Поставили в какой-то избе ручные жернова, находящиеся во всеобщем употреблении в Сибири и назначили нам молоть по 10 фунтов зернового хлеба. Разумеется, и тут никто не работал, кроме тех, кто сам хотел упражняться в этом для моциона. Работать же нанимались за нас сторожа на мельнице по 10 копеек с человека…»

Такой же «каторжный» труд продолжился и на Петровском заводе, куда декабристов перевели в сентябре 1830 года. Там тоже устроили мало кому нужную мельницу, на которой декабристы зачастую не работали сами, а нанимали сторожей или даже конвоиров. Денег у заключенных хватало далеко не только на это. Состоятельные родственники готовы были переводить сибирским страдальцам любые суммы. Правительство ограничило суммы переводов: 500 рублей в год на заключенного и 2000 на последовавшую за мужем в Сибирь жену. Деньги были гигантские, но их каторжникам не хватало. Родня сумела пролоббировать поблажку: мол, не у всех государственных преступников есть богатые спонсоры и не всем приходят переводы. Пусть отменят ограничение, а переведенные деньги будут делиться на всех. Ограничение отменили. В результате при проверке обнаружилось, что в 1829—1830 годах общая сумма переводов в Читу составила 400000 рублей. Для сравнения: внешний займ России в 1829 году оказался всего в 5 раз больше — 2 миллиона рублей.

Помимо переводов в Сибирь широким потоком шли и посылки. Каждую неделю из Иркутска в Читу доставляли целый обоз с одеждой, бельем, книгами и даже московскими калачами и сайками. На каторгу присылали мебель и музыкальные инструменты. В 1830х годах в камерах Петровского острога и домах декабристских жен стояли восемь фортепиано, рояль и несколько клавесинов. Струнный квартет ссыльнокаторжных играл на европейской работы скрипках и виолончели. Свой первый концерт этот квартет дал 30 августа 1828 года, в день снятия кандалов со всех декабристов. Некоторым каторжникам присылали их библиотеки целиком. В камерах у Лунина и Завалишина количество книг перевалило за тысячу.

В такой обстановке особенно остро чувствовалось имущественное расслоение дворянских революционеров. Несмотря на заявленное желание отдавать большую часть переводов в общую артель, богатеи жертвовали на нужды коллектива совсем небольшие суммы. В результате у одних декабристов внутри тюремной ограды выросли отдельные собственные комфортабельные домики, а дома их жен на Дамской улице в Петровском заводе представляли двухэтажные хоромы по 300 кв. м. с большими приусадебными участками, флигелями и надворными постройками. В это же время у других декабристов не хватало к обеду чая и сахара. Неудивительно, что многие из них фактически нанимались в услужение к своим состоятельным товарищам.

Некоторую абсурдность каторге дворянских революционеров придавало присутствие рядом с осужденными их жен, желавших жить в Сибири почти так же как в столице. Надо заметить, поведение декабристок, последовавших за своими мужьями в Сибирь, считалось подвигом только их родственниками, чересчур экзальтированными поклонниками, а также революционно настроенными потомками. В XVIII-XIX веках подобное поведение жен не считалось чем-то исключительным: тысячи крестьянок сопровождали своих осужденных супругов на каторгу, вместе с семьями отправлялись к местам наказания и преступники других сословий. Жены соревновались друг с дружкой размерами и убранством домов, имели многочисленный штат прислуги и бомбардировали Петербург жалостливыми письмами о предоставлении им и их несчастным мужьям всяческих льгот.

Забавно, что иногда усердие жен оборачивалось неудобствами для декабристов. Когда намечался перевод осужденных из Читы в Петровский завод, женщины заранее позаботились о строительстве для себя на новом месте новых удобных жилищ. Платили они щедро. И на их дома ушел весь сухой лес, заготовленный для постройки тюремных казематов. В результате декабристам построили камеры из сырой непросушенной древесины, из-за чего те мерзли долгими сибирскими зимами. Но даже в этих казематах женщины умудрились выхлопотать для своих супругов отдельные двухкомнатные (!) камеры, которые со вкусом обставили модной мебелью и украсили стены фамильными портретами.

Быт холостых декабристов был не столь устроен, как у их женатых товарищей. В первые месяцы совместной жизни дворянские революционеры посвящали досуг диспутам, чтению лекций, шахматными турнирами. С ходом времени подобное времяпровождение стало уделом лишь самых достойных. В камерах появились водка и карты. Декабрист Дмитрий Завалишин вспоминал: «Свистунов у Вадковского в номере проводит в играх все ночи, и дела от пьянства доходят до того, что Вадковский чуть было не зарезал Сутгофа».

Молодые мужские организмы, не измождённые тяжелым физическим трудом, требовали любовных утех. Получить их законно могли лишь те, к кому в Сибирь приехали жены. Холостым приходилось вертеться. Как вспоминал Завалишин, «в 3-м каземате на крутом косогоре построил избушку Ивашев, прикрывая настоящую цель будто бы приготовлением к побегу, чем надувал других и приятель его Басаргин, когда в сущности дело шло просто о том, что в этот домик очень удобно было приводить девок». Чтобы обуздать сына, богатейшая мать Ивашева договорилась с дочерью гувернантки, француженкой Камиллой ле Дантю, и та за крупную сумму согласилась выйти замуж за каторжанина, которого в глаза не видела. В 1830 году она приехала в Сибирь, где вскоре и сыграли свадьбу.

Другие осужденные ловеласы были не столь удачливы. «Разврат начал искать всевозможных выходов. Под предлогом, что Барятинского, находившегося в сильной степени заражения сифилисом, нельзя лечить в общем каземате, Вольф… выхлопотал ему разрешение жить в отдельном наемном домике, и как товарищам Барятинского дозволялось туда ходить к нему…, то его домик сделался притоном разврата, куда водили девок…».

На помощь страдающим мужчинам приходили жены их товарищей. «Большая… часть арестантов Петровского острога были холосты, — вспоминал окружной начальник Петровского завода Алексей Кузьмин, — все люди молодые, в которых пылала кровь, требуя женщин. Жены долго думали, как помочь этому горю. Анненкова наняла здоровую девку, подкупила водовоза, который поставлял воду в острог, подкупила часовых. Под вечер девку посадили в пустую бочку, часовой растворил ворота острога, и, выпущенная на двор, проведена была другим часовым в арестантские комнаты.
Голодные декабристы, до 30 человек, натешились и едва не уморили девку. Тем же порядком на следующее утро девку вывезли из острога. Анненковой и после этого несколько раз удалось повторить ту же проделку. Быть может, об этом знали или догадывались начальники, но смотрели сквозь пальцы. Сколько было благодарностей от арестантов!»

В 1830х с каждым годом в Петровском заводе находилось всё меньше декабристов: каторжные сроки у многих заканчивались, и их отправляли на поселение. Это считалось облегчением участи осужденных, но многие декабристы уезжали со столь комфортной каторги крайне неохотно. Здесь их быт был обустроен, а на новом месте неизвестно, что будет. Статистика подтверждает их опасения: в Петровском заводе умер лишь один декабрист Александр Пестов, а показатели смертности в местах поселения оказались гораздо выше.

За время каторги декабристы, на словах так пекшиеся о счастье народа, общались с представителями этого народа исключительно как с прислугой, охранниками и проститутками. Приходится признать правоту Владимира Ильича Ленина, писавшего о декабристах, что «страшно далеки они от народа»." 
ссылка

Ничего не меняется. мишаня, спасибо. 

[veta76]

Я из Забайкалья. Была в домах-музеях Трубецкого, Бестужева, Волконского... Шоб я так жил... Такая себе каторга.
Так что декабристки особых слез умиления у меня не вызывают.

[МарфаВасильнаЯ]

Так что декабристки особых слез умиления у меня не вызывают.

[МилкаЯ]

Где- то читала, что само понятие « материнского инстинкта» трансформировалось со временем, так же как и понятие « родительский долг». Большую роль играла религия. Это сейчас мы планируем рождаемость, решаем сколько детей можем выучить, обеспечить. А тогда, сколько дал Бог , столько и рожали. Была высока детская смертность, но это тоже было от Бога. Сколько отпустил времени ребеночку , столько и прожил. Бог дал, Бог взял. Детей присматривала целая армия нянек- мамок. Если жизнь женщины и менялась , то только в первые несколько месяцев, пока грудью кормили. А так выводили этих детей сделать маман книксен, пожелать доброго утра- спокойной ночи и опять уводили, чтобы не мешали взрослым. И опять, в Библии сказано— « да прилепится жена к мужу». Детей могло быть много, а муж один. Это было такое время, такие нравы, а не глупые женщины поскакавшие за штанами на каторгу и бросившие детей ради штанов.

Инсти́нкт — совокупность врождённых тенденций и стремлений, выражающихся в форме сложного автоматического поведения (упрощенно — врождённая форма поведения). Мне кажется, что врожденная форма не может никак и никуда трансформироваться, по логике

[Агатах]

Инстинкт у кошки. Она сама родит, оближет и опекает котят до определенного возраста. А потом их гонять начинает. Если сравнить инстинкт выживания первобытного человека и современного, то будет огромная разница. Нравы, просвещение и образование тоже играют большую роль в поведении человека. В 18-19 вв, с детской смертностью почти не боролись. Принимали как должное, в большинстве случаев. Главное, было успеть покрестить, а не выходить.

[МарфаВасильнаЯ]

Инстинкт у кошки. Она сама родит, оближет и опекает котят до определенного возраста. А потом их гонять начинает. Если сравнить инстинкт выживания первобытного человека и современного, то будет огромная разница. Нравы, просвещение и образование тоже играют большую роль в поведении человека. В 18-19 вв, с детской смертностью почти не боролись. Принимали как должное, в большинстве случаев. Главное, было успеть покрестить, а не выходить.

Получается, что и сейчас ничего не изменилось, раз инстинкт лишь у кошки. Рожай себе, бросай детей, главное чтоб мужик рядом был.

[Агатах]

Получается, что и сейчас ничего не изменилось, раз инстинкт лишь у кошки. Рожай себе, бросай детей, главное чтоб мужик рядом был.

Почему же? Разве материнскую любовь можно свести к одному инстинкту?

[МарфаВасильнаЯ]

Почему же? Разве материнскую любовь можно свести к одному инстинкту?

Нет , нельзя. Как нельзя сравнивать любовь к детям с любовью к мужу.

[Агатах]

Нет , нельзя. Как нельзя сравнивать любовь к детям с любовью к мужу.

Ну, детьми они не очень занимались и при мужьях. Даже жили в разных половинах дома.