В деревне Любавино Мокрушин забрался на чердак своего дома. Бывшему моряку

[Миссис уксус]

3

В деревне Любавино Мокрушин забрался на чердак своего дома. Бывшему моряку Тихоокеанского флота следовало перестелить потолок. Разгреб мусор. В мусоре неуместно проявил себя брезентовый сверток, перетянутый бечевой. Он размотал сверток и сел покурить. Находка выглядела странно. Ветхий переплет намекал на вечность идей, таящихся под обложкой. На самой же обложке несгибаемым столбом горели несколько иероглифов. Открывалась книга странно, слева направо. Было очевидно: нерусским нельзя ничего поручать. Все делают через жопу. Открыв книгу, убедился, что именно так все и обстояло.

День истощался. Утомленное солнце скисло и пригорюнилось. Облака утратили чистоту. По чердаку плыли густые, как от сырой листвы, клубы дыма. Мокрушин спустился и направился в дом. Его баба любила книги. Работала в деревне библиотекарем. Читала вечерами, делала закладки в Толстом… Восхищалась Тютчевым. Проникалась угрюмым реализмом Достоевского. Начитанная, короче…

В смутном ожидании Мокрушин бродил по кухне с книгой за спиной. Неожиданно заговорил метафорами. Начал с потолка. С досок. Стругать надо. И хоть рубанок уже не тот, износился в хлам, но при правильном использовании…

- Так иди и наточи.

Тут дело такое, заметил Мокрушин. Не все можно наточить в одиночку. Бывает, когда без вторых рук не обойтись… В шестьдесят все только начинается – сказал некстати. Коротко высказался о независимости чувств от возраста. Вспомнил начало пятидесятых. Ту их часть, что провел со старухой Мокрушиной на сеновале. Ах, эти бессонные ночи, сказал он, подражая Тютчеву. В общем, выглядел выпимши, хотя не пах. Усыпив бдительность Мокрушиной, неожиданно предложил ей просмотреть книгу и высказать коротко свое мнение. Дать, так сказать, рецензию.

Пролистав десяток страниц, старуха отвлеклась от котлет. Котлеты шепотом ругались друг с другом, брызжа слюной на сковородке. Сокрушила изображала на щеках румянец при общей бледности. Сказала, что ничего ужаснее не видела. В прошлом месяце читала иллюстрированный трактат о ста способах казней. Так вот по негативным впечатлениям та книга и полцены против этой не имеет. Про притеснение ведьм инквизицией читала немало. Но там раскаленное железо в руки или просто головой в воду.Как-то по человечески все, в общем… Но чтобы убивать женщин таким образом… Короче. В своей библиотеке эту книгу она бы не рекомендовала читателям. Еще и, прости господи, иллюстрации к этому делу...

- Да тут про другое дело! - возразил Мокрушин, интуитивно нащупав, что находится на правильном пути.

Он объяснил. Это научный трактат о безграничных возможностях любви. Если он правильно понимает японский. Инструкция по её применению имеется, так что буквы можно не читать. Тем более что букв нет.Там для неграмотных все на схемах. Триста страниц использования огнедышащей страсти по прямому назначению. Вот взять, к примеру, где на качелях…

Котлеты оплыли на сковороде холодным жиром. Они выглядели застывшими в полынье. Изнутри изба Мокрушиных была затянута вязкой мглой. В дальнем углу сада пискнула пойманная котом мышь. Жаба в пруду приветствовала её коротким кваком. На тумбочке стояла инструкция. Оплывшая свеча жарко освещала будущую композицию. Из спальной Мокрушиных доносились обрывки не связанных друг с другом фраз.

- Узнаю последовательность движений… Теперь ногу сюда… Знакомая схема… Теперь если левую ногу просунуть здесь… А теперь повернись на бок и вставь правую в образовавшееся кольцо… На флоте, Варвара, это называется шлюпочным узлом… Его не развяжешь, пока не дернешь. Это чтобы быстро освободить шлюпку от привязи… А теперь попробуй шевельнуться… Ничего, это временно… Скоро начнем… Это шлюпочный, он, родной! И теперь, если дернуть за конец…

В избе раздался крик, от которого задуло свечу. До телефона было рукой подать. Он стоял в другой комнате. Но созданная инструкцией о безграничных возможностях любви композиция не позволяла кому-то не то что дойти до него, а даже встать. Сестра Мокрушиной работала фельдшером. Но чего бы это вдруг она прибежала со своими инструментами без звонка. Моряка Мокрушина практически парализовало. Его жена, библиотекарь, находилась в такой позе, которую не принимала даже в утробе матери. Оказаться вместе с таком виде они могли, только попав под хлебоуборочный комбайн.

Через полчаса им удалось упасть на пол. В полумраке наступающего утра они напоминали гигантское членистоногое, появившееся из погреба, чтобы погубить в деревне все живое. Не многие пришли бы за книжкой, увидев, как проводит выходные библиотекарь.

Переваливаясь и издавая душераздирающие стоны, им удалось закатиться в комнату. Теперь нужно было освободить хотя бы одну руку, чтобы снять трубку. Но любое движение провоцировало судороги. Гортанные вскрики флотского разбавлялись пронзительными стонами библиотекаря Мокрушиной. Наконец ей удалось ногой сбить телефон на пол.

Старик Коняев, сосед и сплетник, курил у плетня, слушал и завидовал.

Вячеслав Денисов