«Город Щипок» – так будет называться книжка про мое детство, которую я начал соб

[Миссис уксус]

1

«Город Щипок» – так будет называться книжка про мое детство, которую я начал собирать. Вот один рассказик из нее.

Ворошиловский стрелок
В детстве я очень любил стрелять. Сейчас мне это даже странно, но я был очень хулиганистым малым. Лет в пять-шесть обожал стрелять из рогатки, которую, как правило, мастерил сам. Находил раздвоенную веточку, кое-как подпиливал ее маминой пилочкой для ногтей – страшный, между прочим, криминал: мама очень дорожила своим трофейным маникюрным прибором. Натягивал на рога веточки резинку. Чаще всего тырил резинки с многочисленных отцовских аптечных пузырьков. Отец был без ума от зеленки, марганцовки, перекиси водорода, нашатыря, всевозможных присыпок, пилюлей и мазей. Не помню, чтобы он всем этим пользовался, но азартно скупал, а потом любовно перебирал в ящике тумбочки, как нумизмат редкие монеты…
Обычно я стрелял во дворе. Но зимой стрелять из рогатки получалось плохо, и я устраивал стрельбу дома. Чаще всего расстреливал пальто на вешалке в коридоре и исподтишка охотился за соседским Вадиком, вялым и неразговорчивым малым. Вадик был старше, однако на него нападал я. Испытывал на Вадике новые виды вооружений. А Нина Гусарова, дочка других соседей – они у нас в коммуналке считались самыми зажиточными – сама то и дело норовила тюкнуть меня по голове. Поэтому я с ней предпочитал не связываться.
Поначалу я стрелял из рогатки «мягкой пулей» – жеваным хлебным мякишем. Но всё это было не то, фигня, забава для девчонок. И я перешел на фасоль, белую и красную, она хранилась у бабушки в разных холщевых мешочках.
Фасолью стрелялось лучше. Вадик от нее забегал по коридору как заяц, я на нем отрабатывал прицельность и дальность стрельбы. Потом за хищением фасоли меня застукала кузина Тамара. Она пообещала заложить меня бабушке, у которой все фасолины были наперечёт.
И тогда я перешел на пуговицы.
У мамы с бабушкой было несколько притягательных для меня коробочек. В первую складывали уродские бельевые пуговицы, срезанные со старых наволочек и пододеяльников. Во второй копилась всякая мелочь вроде разнопёрых пуговиц от мужских рубашек. А в третьей переливались и поблескивали бусины из рассыпавшихся бус и пуговицы от женских блузок и платьев. А еще там была сломанная мамина брошка – фальшивый рубин, обложенный фальшивыми изумрудиками. Изделия из третьей коробки интересовали меня больше всего.
Но некоторое время я благоразумно постреливал уродинами из первой коробки.
С тех пор, как я увлекся стрельбой, фарфоровые слоники с бабушкиного буфета, видевшие не одно поколение моих родных, приказали долго жить… То и дело семья Любаровых-Миркиных ползала по полу, собирая их осколки. Оплакав очередного слоника, меня выставляли в центр комнаты, и бабушка рассказывала старинную еврейскую притчу про плохого мальчика, который не слушал раввина и потому его поклевали вороны. После чего меня отправляли в угол.
В углу я ковырял ногтем обои и не забывал тихонько ныть. У мамы с бабушкой быстро сдавали нервы и они звали меня к ужину, докладывая всем, что Вовичка «так больше делать не будет».
Но Вовичка наглел, и бабушкины вороны кружили над плохим мальчиком всё чаще.
А в один день – даже не знаю, что на меня нашло – я решительно открыл третью коробочку, взял оттуда мамину брошку и, особо не целясь, из новенькой рогатки запулил ею в штору, отделявшую нашу комнату от комнаты Миркиных.
Разумеется, именно в этот миг штора раздвинулась и в дверном проеме возник Миркин – в семейных трусах и в носках с подтяжками: низенький, но очень мощный; лысый, но по всему телу покрытый густой растительностью. И, по своему обыкновению, страшно воинственный. Вероятно, он собирался дать очередной бой соседям: из коридора как раз доносился нарастающий гул коммунального скандала.
И вот тут-то его и поразила моя «пуля». Миркин ойкнул и обеими руками схватился за трусы – в том самом месте, где у меня размещался «петушок» – так эту часть тела называла бабушка.
– Уё! – сказал Миркин и сделался багровым как рубин в маминой брошке.
Потом он произнес речь на идише. Выловив ухом слова «шлимазл», «цуцик» и «поц», я понял, что они предназначаются мне. С соседями Миркин обычно ругался по-русски, а тут – будто перегретое пиво из бутылки – из него безудержно полез родной язык. Видимо, я в буквальном смысле задел его за живое.
Был выходной день, время обеда. Под шквалом Миркинского красноречия вся наша семья застыла как на фотографии. Только кузина Тамара хихикала – она, как водится, первой сообразила, в чем дело.
Миркин поднял с пола брошку и ткнул в меня пальцем.
– Етить твою налево! – на чистом русском завершил он.
Я спрятался за маму.
– Азохен вэй! – качая головой, сказала бабушка, водружая на стол кастрюлю. По всей комнате поплыл оглушительный запах борща. – Не зря говорил наш раввин: не надо гулять перед дамы без бруки.
Миркин в гневе скрылся за занавесом. Отец непедагогично хрюкнул и сделал вид, что ищет что-то на полу. Мама отвернулась от меня, и у неё подозрительно затряслись плечи. Бабушка стала шумно сморкаться в платок. Тетя Вера пошла уговаривать Миркина выйти к обеду. Миркин некоторое время дулся, но позволил уговорить себя отведать тещиного борща, а потом еще жареную курочку. На его аппетите ранение не сказалось.
Конечно же, в тот день я стоял в углу. Дольше обычного. Но курочку – лучшие кусочки – бабушка для меня все-таки припрятала.
А на семейном совете было решено ввести мою стрелковую активность в берега. Отныне по выходным отец стал водить меня в Парк культуры – пострелять в тире…

/ Художник Любаров /