Косички на гривах

[серебро]

7

Я часто задавалась этим вопросом, имея трёх прекрасных, породистых, спортивных лошадей у себя во дворе. Кони у меня давно, но началось всё лет пять назад.

На конских гривах стали появляться замысловатые косы. Это не девичьи косы, аккуратно переплетённые из локонов и прядей. Они сумбурно спутаны в настоящий жгут, замотано, переплетено так, что не распутать ни при каких усилиях.

Я обратилась к конникам и интернету. Много версий я услышала и о потусторонних существах со страшными названиями, и об инкубах и суккубах, и о домовых и конюших. Кто твердил, что если конь нравится, то это существо его холит и лелеет, поэтому косы плетёт. Другие говорили и писали, что эти существа коней мучают, загоняют их в пену и бьют, а коса им нужна, чтобы лапой держаться и молоко пить.

Часто на подворье в старые времена конюхи твердили, что кони в мыле утром стоят, с бешено выпученными глазами и дрожат от страха. Я в детстве такое видела на спортивной конюшне, но мы были тогда детьми и предполагали, что, может, воробьёв кони испугались, когда те из-под ног резко выпорхнули.

Но много выдвигалось версий, что это ласка. Не хотелось мне верить, что этот маленький зверёк живёт у меня под одной крышей с лошадьми, курами и цыплятами. Яйца иногда пропадают, но редко. Думаю, куры сами их съедают или крысы воруют. Котов полно, собака двор стережёт, не просочится ни одна ласка к нам.

Как-то мы с жеребцом в поле ночевали. Сидим с мужем у костра, а конь к машине привязан. Вдруг слышим, жеребец храпит. Кони когда боятся или негодуют, то храпят. Фонарём светим на него. Стоит весь в напряжении, шея лебединая, холка дыбом, как у злого пса, ноздри раздул, копытами стучит… Хорёк сидит у его ног. Знакомиться, видать, пришёл, а парниша наш его чуть в меха не превратил. Еле хорь ноги унёс.

Теперь представьте, лежит конь, который не подпустит даже в таком положении хозяина к себе. Тут приходит ласка и залезает ему на шею сплести своими корявыми лапами косичку. Или лестницу тянет, чтобы на коня взгромоздиться, а конь такой спину ещё подставляет, чтобы ей удобней было. Ну, полный бред.

Нашла статью, где женщина держала ласку десять лет дома. Она отрицает то, что это животное вообще на такое способно, минимум на слабо спутанные волосы в клок, да и одного взгляда на “наши” косички было достаточно, чтобы отказаться от идеи об авторстве ласки.

Косички представляли собой скорее петли, сплетённые из скрученных жгутов, причём начиная с середины длины прядей и до конца их. Кроме того, сплетённые пряди, как правило, ещё и завязаны узлами.

Образовавшуюся петлю невозможно разорвать даже большим усилием. Какой силой должна тогда обладать ласка, если человек не в силах разорвать этот узел? В общем, сбилась я с толку и решила пока этот вопрос не трогать.

Как-то позвала моя подруга меня к одной ясновидящей. Эта женщина и видит, и молитвами лечит. Надо было сходить к ней за здоровьем. Долго говорили мы с ней. Тут она мне и говорит на первом сеансе: «У тебя нечистая на голове волосы путает». Боже ты мой, я-то думала, это после химий и покрасок, а тут прямо нечисть замешана.

Встретились мы с подругой, которая со мной ходила, она тоже была на сеансе у этой женщины, начали обсуждать услышанное, каждая о своём. Только вдруг подруга говорит, что эта женщина сказала ей, будто у меня нечистая живёт, мучает меня и мою лошадь. У меня глаза полезли на лоб, я же ни слова про своих питомцев не сказала на сеансе. Подруга тоже о таких вещах этой женщине не говорила.

Прихожу на следующий день к ясновидящей и в лоб задаю вопрос: «Что делать с этим?». Она достала крестики, какие-то обереги и говорит, чтобы прошла всю конюшню со святой водой, свечкой с молитвой и вербой коней пошлёпала. Вербная неделя как раз была. Я так и сделала.

Что вытворяла свечка — это надо было видеть. Она шипела, дымилась, гасла, мигала. С огромным трудом удалось процедуру закончить. Все ласки собрали вещи и сразу же ушли ровно на год. Кони снова стали иметь приличные гривы.

Пришла следующая весна. Стала моя расчёска клоки волос вырывать на голове из-за запутанных волос. Хоть плачь. Состригла свои локоны, доходившие за пояс, накоротко. Стало легче. Как-то подходит моя кобылка, мордаху в карман мне суёт за вкусненьким, я её глажу… На тебе, пожалуйста, снова грива в косах. Притом появились они в течении ночи. Я за свечку и всю нечисть по отцу и по матери. Снова почти год живём тихо.

Пришла зима следующая, глажу коня — на гриве коса. Свечи дома нет церковной. Я громко как закричу да так, что конь подпрыгнул от неожиданности: «Проваливай отседова, нечисть негодная, завтра за Батюшкой пойду, будешь пятый угол искать!». Помогло. И так покрикивала пару раз, и косы прекращались.

А тут недавно родилась у меня дочка, не до лошадок стало, мало ими занималась, муж в основном. Ну, и у кобылки родился жеребёнок. Растёт, добреет и кобылка справная ходит.

Не удержалась я как-то и оседлала свою красуню, выехала на ней и с жеребёнком погулять. Набегались мы хорошо все; мелкая сбежала и пришлось её по траве в пояс бешеным галопом догонять. Долго я боялась за свою кобылу, переживала, что перепадёт от такой нагрузки. Но вроде всё хорошо обошлось.

Две недели прошло, как выхожу раз утром, а кобыла моя тощая как столб стоит, сгорела за ночь. Жеребёнок сосёт, а соски пустые. Я в слезы, глажу её, а пальцы погружаются в заплетённые жгуты. Снова приволочилась эта напасть с пожитками. Молоко лошадиное, видать, ей посмаковало. Кобылу я выходила, но выселить парикмахера времени не было. Ходят мои звери все втроём, как заморыши, с гривами запутанными. И чем дольше, тем сильнее.

Сегодня съездила за свечками в церковь. Одну из пяти привезла, непонятным образом остальные испарились из сумки, хотя были завёрнуты в бумагу. Завтра пойду ласок гонять, пусть идут в другое место макраме заниматься. Церковь у нас очень далеко, надо как-то уговорить попа, чтобы приехал и освятил, а то моей энергетики не хватает больше чем на полгода.

[attach=1]

[серебро]

Несколько лет назад из Подмосковья в Волгоград погостить приехали мои родственники. В один из дней они возвращались с нашей дачи в город и на трассе попали в небольшое ДТП: их машину слегка задел встречный автомобиль. Виноват в произошедшем был другой водитель, и стороны договорились так: он оплатит моим родственникам предстоящий ремонт автомобиля, а так как требуемой суммы при себе у него не нашлось, он оставил номер домашнего телефона, о которому с ним можно связаться (мобильных тогда ещё не было). С тем и разъехались. Но сколько бы потом мои родственники не пытались с ним связаться, дозвониться так и не смогли — к телефону никто не подходил. Тогда через справочную службу они выяснили адрес и отправились к виновнику аварии домой.

Дверь им открыл тот самый мужчина, но, войдя в квартиру, они увидели, что попали на поминки. Как объяснил хозяин, в тот день было девять дней с момента гибели его сына. Вся злость на него с моих родственников сразу спала — у человека такое горе, а они тут из-за какой-то мелочи его беспокоят. Хотели уйти, но хозяин попросил их остаться и рассказал такую историю.

Он всю жизнь жил в достатке, в 90-е годы неплохо продвинулся, бизнес был успешным, а семья — дружной. И вот с недавних пор с его жизнью стало твориться что-то странное, а точнее сказать — страшное.

Всё началось с деда — старого сухонького деда с длинной белоснежной бородой и с такими же седыми космами волос, в домотканой рубахе до пола, который привиделся ему однажды во сне, когда он был тяжело болен. Дед присел к нему на постель и зло сказал: «Что, худо тебе? А будет ещё хуже! Это только начало!». С того дня несчастья просто преследовали мужчину, сыпались на него как из рога изобилия: сгорела дача, бизнес прогорел, ушла жена, автомобили, в которых он находился, несколько раз попадали в аварии разной степени тяжести, а вот теперь погиб единственный сын...

Гибели сына предшествовало ещё одно необъяснимое событие: сын собирался жениться в скором времени и по этому случаю отец подыскивал ему в подарок квартиру. Пересмотрел множество вариантов, но приглянулся только один — престижный район, большой метраж, удачная планировка. Дверь ему открыл старый дед, провёл по квартире, целенаправленно обходя закрытую дверь, ведущую в одну из комнат. Мужчина озадачился — почему так? И потребовал показать ему и эту комнату, так как квартира в целом ему понравилась. Дед нехотя распахнул перед покупателем дверь и тот увидел, что по всему пространству комнаты горели тысячи свечей, но даже они не рассеивали непроглядную темноту в комнате. Какие-то свечи только вспыхивали, какие-то были уже частично сгоревшими, а какие-то и вовсе превратились в огарки и слабо тлели. «Что это за свечи?» — опешил мужчина. «А это не свечи, это жизни человеческие. Вон, видишь — твоя догорает!» — ответил дед.

В ужасе мужчина кинулся прочь из этой квартиры. Через несколько дней он рассказал о произошедшем своему другу. Друг только посмеялся над его впечатлительностью, предположив, что дед просто покуражился над «крутым братком», и предложил съездить вместе к этому деду-шутнику и договориться с ним о покупке квартиры. Так и сделали. Но каково же было их удивление, когда дверь в квартиру им открыла молодая женщина. Вопросы о деде привели её в недоумение — её семья живёт в этой квартире много лет, и никакого деда здесь никогда не было... Остаётся только гадать — где же на самом деле побывал незадачливый покупатель?

Выслушав его рассказ, пребывая в лёгком шоке, мои родственники не посмели просить его вернуть им долг и, попрощавшись, ушли.

[серебро]

Эта история до сих пор не дает мне покоя, хотя прошло почти 14 лет.

1998 год, июнь. Было мне тогда 13 лет. Умер мой дед, которого я очень любила, хотя он и не был мне родным. Именно он забирал мою маму и меня с роддома и всегда этим гордился. У него было две любимые внучки — я и Полина. Как я уже писала, мне было 13 лет, когда умер дед, а Полине 4 года. Дед умер во сне — прилег вечером вздремнуть и не проснулся.

На 9-й день моя бабушка увидела сон: заходит она в комнату, а там вся ее умершая родня за столом сидит, и она услышала только одно слово, сказанное ими: «Полина» (тут нужно разъяснить, что бабушку мою зовут Полина).

На поминках деда она и сказала, что скоро дед ее заберет, и рассказала сон. На 40-й день после поминок вышли все во двор (жили в частном доме), чтобы поговорить. Я стояла возле бабушки, и в это время к ней подлетел голубь, красивый такой, весь черный. Все застыли, замолчали. Потом он подлетел ко мне, потом к другим родственникам, прежде чем улететь. «Это дед», — почти хором сказали все.

Когда все разошлись, я, мой дядя Боря, его жена Светлана и их дочка Полина поехали на мотоцикле в лес. Все было, как обычно — взяли корзинки под ягоду, немного еды. Ничто не предвещало опасности. Опущу подробности — в общем, мы врезались в дерево... Я с Полиной сидела в люльке. Мотоцикл перевернуло вверх тормашками. Очнулась я, когда уже стояла на ногах и разговаривала с Борей. Он кричал на меня и, как я поняла, требовал, чтобы я села на мотоцикл, а я отказывалась. Тут ко мне обратилась Света, в ее голосе была мольба. Она сказала: «Маша, посмотри на нее!». Я взглянула на Полину. Господи, это самое ужасное, что я видела в своей жизни: четырехлетний ребенок лежал у Светы на руках с закрытыми глазами, слегка запрокинув голову с открытым ртом. Она была вся в крови. Она не дышала, а хрипела, и казалось, даже захлебывалась. Я села на мотоцикл сразу же. Недалеко мы уехали — мотоцикл заглох, и я побежала к ближайшим домам вызывать «скорую». Я бежала через частный сектор, и ни одна собака на меня даже не гавкнула, они как будто понимали, что что-то случилось, и меня нужно пропустить… Уже дома я увидела, что на одной ноге у меня ожог с две ладошки, бежит кровь, и нога прожжена почти до кости. У меня шрам остался до сих пор, и выемка в ноге.

Полиночку увезли в больницу. Ровно через сутки она умерла — раны, которые она получила, были несовместимы с жизнью. Пострадали внутренние органы, и череп разошелся на пять миллиметров.

В той аварии Боря не получил ни царапины, так же, как и Света — ни одной! У меня было сотрясение и большой ожог — когда он заживал, я училась заново ходить, нога то не сгибалась, то не разгибалась. А Полина умерла. Бабушка думала, что заберут ее, но они, видать, имели в виду совсем другую Полину...

[серебро]

Я работаю психологом в одном средней паршивости городе. Народа в нем не много, но и не мало, у каждого свои проблемы, свои неразрешенные вопросы. Многие из них обращаются ко мне за помощью, рассказывая свои истории, раскрывая свою душу. Так ко мне пришел и он. Раскрывать его имя было бы неправильным с точки зрения этики.

Впервые он пришел ко мне погожим летним днем. Изможденный мужчина лет пятидесяти. Седые волосы, сеточка морщин и тяжелые мешки под глазами. Усевшись в удобное кожаное кресло, он долго смотрел на меня, а затем начал свой рассказ:

— Прошу вас, выслушайте меня. Я знаю, вы мне не поможете, но вы сможете написать об этом, что уже немало. С детства меня мучают кошмары. Родители водили меня к психиатрам, знахарям, гадалкам — ничего не помогало. Я продолжал видеть их, жить их жизнями и... умирать их смертями. Каждую ночь, засыпая, я проживал жизнь неизвестных мне людей. Я не знаю, как объяснить, но я не был сторонним наблюдателем. Я был ими, а они — мной. И каждую ночь я умирал. Доктор, я умер тысячей разных смертей. Это очень неприятно. Однажды, когда мне было пятнадцать, я увидел во сне своего соседа. Нет, я БЫЛ своим соседом. Я подстригал лужайку возле своего дачного домика, когда дикая боль в груди заставила меня в судорогах рухнуть на землю. В глазах потемнело, и я проснулся. На следующий день я узнал, что мой сосед скончался от сердечного приступа. И так каждую ночь. Сначала я искал этих людей — они все умерли. Все. Я вижу сон — и человек умирает. Самое позднее — через неделю. Я так больше не могу, доктор, — он с мольбой в глазах посмотрел на меня.

— Я прожил тысячу жизней, — он горько усмехнулся. — Но сегодня особенный день. Я увидел во сне себя. Сегодня меня собьет машина. Грузовик. На углу, за вашим офисом. Напишите об этом, доктор. Прощайте, — с этими словами он вышел из кабинета.

Признаюсь вам, за время своей практики я слышал и более невероятные истории. Однако на этот раз меня что-то задело.

Я выскочил из кабинета, роняя ключи от машины и путаясь в стеклянных дверях. Выбежав на улицу, я увидел его. Он шел к пешеходному переходу.

— Постойте! Подождите! — выкрикнул я.

Он обернулся, приоткрыл рот, желая что-то мне ответить, когда показавшийся из-за угла фургон сбил его с ног и поволок по асфальту, оставляя позади ярко-алый след.

Я не знаю, был ли это несчастный случай, или всё было действительно предопределено, как он мне и сказал. Этот человек просил меня написать об этом, и я пишу. Я скорблю о человеке, которого видел один раз в жизни, как о лучшем друге. Не знаю, так ли это... но я видел что-то в его глазах. Что-то, кроме отчаяния загнанного зверя. Я думаю, это была жалость. Может быть, я тоже был в одном из его снов?

[серебро]

У моего знакомого, пожилого человека, не так давно умерла жена. С помощью соседок, с которыми покойная дружила всю жизнь, вдовец справил достойные поминки. А за три дня до сорокадневных поминок Николай Иванович увидел необычный сон: будто бы жена его, Анна, сидит возле дома на скамеечке, перебирает свои серебряные украшения, до которых при жизни была большая охотница, и ласково говорит мужу: «Коля, когда справишь сорок дней, деньги моим подругам милым не давай. Лучше подари Наде вот эти сережки, Вере — цепочку, а Ольге — перстенек». Все утро и весь день вдовец искал украшения жены — перерыл весь дом, но так и не смог найти. Делать нечего, оставил все как есть.

Накануне поминок женщины приготовили кутью, развели квас, сделали заготовки для горячих блюд, чтобы на рассвете приступить к приготовлению поминального обеда. Николай Иванович попытался предложить им деньги за работу на кухне, но те категорически отказались, чуть ли не с обидой на него смотрели. Вечером он лег спать; крутился на постели, глаза не закрывались, в итоге задремал только под утро.

Вдруг слышит голос жены: «Что же ты, Коля? Смотри, вот они». Со скрипом открылась дверца антресолей на шифоньере, и оттуда вылетел белый марлевый сверток. Перелетев через всю спальню, опустился возле кровати Николая Ивановича. Трясущимися руками вдовец развернул его — в нем лежали украшения жены. Последние годы Анна часто болела и украшений не носила, вот и убрала их подальше.

После поминок Николай Иванович рассказал женщинам о своем сне, отдал им украшения и попросил, чтобы они их носили.

[серебро]

Я никогда не любил приезжать в деревню к дедушке и бабушке. Лето, комары, от которых нет спасения, нет телевизора, деревенские пацаны, считавшие делом чести задирать городского хлюпика типа меня, да и сам дом — все это действовало на меня угнетающе. Родители, тем не менее, не считались с моими аргументами относительно иных взглядов на летние каникулы аж до 16 лет. Подозреваю, что они и потом бы продолжали отправлять меня на лето в деревню, но потом я сделал ход конем и уехал покорять столицу.

Сказать по правде, для столицы это прошло незаметно. Мне повезло, и я уцепился за эту жизнь, что так непохожа на то, что я видел в родной провинции. Отучился в университете, устроился на работу, снимал комнату, крутился и вертелся... что, в общем, принесло свои плоды. Не сразу, конечно, а годам эдак к тридацати. Свое дело, свое жилье, своя жизнь. Все текло своим чередом, и из колеи, как я считал, меня мог выбить лишь очередной экономический кризис.

Как оно всегда и бывает, я ошибался. В октябре позвонил отец. Сказал, что умерла бабка. Это, конечно, меня не сильно огорчило — прошло немало лет, да и особых симпатий я к тем людям не питал. Было жалко отца, не более. Я соврал, что не смогу приехать на похороны.

Все началось позднее, в декабре. 17-го числа. Позвонила мама, сказала, что пропал отец. Уехал проведать деда в деревню — уговорить переехать поближе к ним. И до сих пор не вернулся. Она подала заявление в милицию, звонила тамошнему участковому, и, я явственно слышал по ее голосу, держалась из последних сил.

Не знаю, на что я надеялся и чего хотел добиться. Я свернул все дела на время, сорвался в родной городишко. Вечером 18-го я был там. В родительской квартире стоял густой запах валокордина. Мама встретила меня в слезах. Умоляла поехать и поискать отца. Я не мог отказать. Я и сам начинал переживать. Хотя... тогда еще нет, не переживать. Волноваться. Да, именно волноваться.

Вечером 19-го числа я приехал в деревню. Побродил перед запертым домом. Зашел к участковому. Поговорил. Не услышал ничего такого, с чем стоило бы уезжать назад. Стоя на пороге отделения милиции и ежась от холодного ветра я прикидывал, как же поступить.

Решение практически нашлось само. Им оказался ломик в багажнике машины, которым я и вкрыл двери дедовского дома. Внутри было темно, холодно и как-то... тихо. Был уже поздний вечер 19-го, практически ночь — и я не решился ночевать в доме, слишком холодно. Я решил переночевать в машине.

Ночью пошел снег. Не очень сильный. Стояла тихая, безветренная ночь. Снег падал с неба, а я ощущал себя маленьким потерявшимся ребенком, спрятавшимся от собственных страхов и отчаянно надеющимся, что его скоро найдут.

Той ночью я плохо спал. Мне снилось, будто отец с дедом обходят мою машину — отец по, а дед против часовой стрелки. Мне снились их лица, бледные, равнодушные. На них не таял снег. Они ходили кругами, не глядя в мою сторону. Они смотрели строго перед собой, а я словно бы знал, что если они посмотрят на меня, то я уйду вслед за ними. А они все обходили и обходили меня. Дед чуть дальше, отец чуть ближе. А я захлебывался в чувстве безысходности и тоски. Действительно, той ночью я очень плохо спал.

Проснулся я совершенно разбитым. По правде говоря, меня разбудил участковый, заинтересовавшийся настежь распахнутой дверью дедовского дома. Мы перекинулись парой фраз. Он пригласил меня в отделение — обсудить кое-какие подробности. Я согласился и оставил машину у дома.

Днем поднялся сильный ветер. Снова пошел снег. Мелкий, острый, секущий лицо при каждом порыве ветра. В отделении я просидел до вечера. Участковый рассказывал про деда, особое внимание уделяя трем последним месяцам. Отрезку времени, начавшемуся с похорон бабки.

Эту ночь я снова провел в машине. И снова тот же сон. Почти тот же. Во сне мне было семь лет. Я так же сидел в машине. Вокруг нее снова ходили дед с отцом. На этот раз — ближе. Куда ближе, чем прошлой ночью. Время от времени они покачивали головами из стороны в сторону, словно пытаясь решить, смотреть им по сторонам или же нет. И еще я слышал голос. Тихий женский голос, голос плачущий, причитающий. Оплакивающий. Я был уверен, что этот голос принадлежал моей бабке. От его звуков сердце сжимала тоска. Тоска и холод.

Утром я понял, что приехал напрасно. Настроение было ни к черту. Отца не было и следа. Надо было возвращаться и надеяться на лучшее. Надо было возвращаться в город. К маме. Шел снег. Сильный снег. Из-за заносов на дороге я приехал в город в третьем часу ночи. Я не стал ехать к ней домой. Не хотел будить и тревожить в такое время. Дела были такие, что спокойно ждали следующего дня. Я снял номер в дешевенькой гостинице и провалился в сон едва лишь голова коснулась подушки.

Той ночью я снова видел сон. Я замерзал, отчаянно замерзал, несмотря на закрытое окно и работающую в номере батарею. А еще я отчетливо слышал, как в коридоре перед моей дверью кто-то ходит. Неспешным деловым шагом. Так мог бы ходить человек, слоняющийся из одного конца коридора в другой. Я явственно слышал звуки шагов. Шагали два человека. И снова женский голос. Громче, чем прошлой ночью. Гораздо громче. Как будто бы она сидела в изголовье моей кровати.

Я вынырнул из сна от стука в дверь. Сердце колотилось как бешеное, во рту был неприятный привкус. На несколько долгих мгновений я замер, приходя в себя. Было тихо. Ни плача, ни шагов, ни холода. Только стук в дверь. На часах — пол-седьмого. Пошатываясь, я дошел до двери. Открыл.

На пороге стояла мама.

— Сынок, можно войти?

— Конечно, — ответил я и отошел от двери, пропуская ее. Мама прошла вглубь номера. Я закрыл дверь и повернулся к ней.

В номере никого не было. Я огляделся. Ущипнул себя. Сердце забилось. Меня бросило в пот. Я начал глубоко дышать и закрыл глаза, чтобы успокоиться. Я стал считать до десяти.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Десять.

Открыть глаза и успокоиться. Открыть глаза и успокоиться. Открыть глаза и...

— Прости, сын, но мы не могли уйти без тебя...

[серебро]

Я работаю охранником музея, главными экспонатами которого являются копии различных «загадочных» артефактов. Работаю обычно в ночную смену. История, которую я вам хочу рассказать, произошла со мной буквально на прошлой неделе. Я, как обычно, поздно вечером пришел на работу и заступил на дежурство. Обошел территорию музея, прошелся по кабинетам и залам, потом спустился в комнату дежурного, уселся на стул, стал читать книгу и незаметно для себя заснул.

Очнулся я от звука разбитого стекла. «Вор!» — вот первая мысль, что пришла мне в голову. Я схватил травматический пистолет, фонарь и побежал в сторону источника звука, где обнаружил, что на одном из стендов стекло было разбито, но экспонат не тронут. Вдруг снова послышался звук разбитого стекла — на этот раз звук исходил со второго этажа. Я со всех ног кинулся туда. Там было опять то же самое — стекло на стенде разбито, а экспонат стоял на месте. «Кто это делает, зачем?» — промелькнуло у меня в голове. Не успел я обдумать ситуацию, как разбилось очередное стекло, на этот раз буквально в нескольких метрах от меня! Я выхватил пистолет и направил в ту сторону фонарь.

Из темноты доносилось хриплое дыхание, изредка прерывающегося рычанием — это напоминало дыхание крупного дикого животного, но как оно могло попасть в закрытое здание в самом центре города? Я стал медленно идти вперёд, и тут свет фонаря погас. Я тшетно пытался включить фонарь, и в этот момент существо с ревом бросилось на меня. Я успел выстрелить наугад. Когдла эхо от выстрела стихло, фонарь зажёгся вновь, и я просто опешил: вокруг не было никого! Мне стало очень страшно. Мысли стали путаться в голове.

Я проковылял к лестнице и, перегнувшись через перила, я в темноте первого этажа увидел силуэт того самого существа. Такого туловища я никогда в жизни не видел — оно напоминало осьминога со множеством щупалец, беспорядочно извивающихся, но голова была человеческая. Существо смотрело прямо на меня, глаза горели, освещая его изуродованное лицо. И оно стало медленно подниматься на второй этаж. Я в панике схватил один из экспонатов с разбитого стенда и закричал от ужаса — в руках у меня была моя собственная голова...

И тут я проснулся. Оказалось, это был всего лишь сон, я не сошел с ума. Я с облегчением вздохнул. Сон больше не шёл, и я на всякий случай решил пройтись и проверить, все ли в порядке.

Моё сердце замерло от ужаса, когда я увидел, что стекла на тех же стендах, что и в моём сне, разбиты. А один из экспонатов на втором этаже пропал...

[серебро]

Как-то летом в начале 90-х мне довелось поработать в одном дурдоме, который находился (да и по сей день находится) в Ленинградской области. Должность была архиответственная — оператор очистной станции. В связи с тем, что нас было только двое (включая меня), работать предстояло через сутки. Станция представляла собой грязно-желтое обшарпанное двухэтажное здание круглой формы. Она находилась в полусотне метров от полуразрушенного забора больницы на опушке добротного елового леса. В общем, до живых людей было далеко, а мертвые были буквально за забором (я о морге).

Во время ознакомительной экскурсии мой будущий сменщик, маленький сухонький мужичонка, пространно рассказывал о таинствах сей благородной профессии и о том, что нужно делать, чтобы добиться в ней совершенства, попутно объясняя механизм работы и общее устройство этого величественного сооружения. Из всего, что он наговорил мне, и из того, что видел собственными глазами, я понял: работа «не бей лежачего».

На первом этаже находился главный коллектор больницы, куда сливались все её сточные воды, а также насосы, которые нужно было включать время от времени. На второй этаж вела деревянная двухпролётная лестница с очень скрипучими ступеньками, которые заканчивались дверью в комнатку персонала, то есть нашу с ним. Не могу сказать, что она была большой — стол, стул, шкафчики для робы и чистой одежды, кустарным способом сделанный нагревательный прибор, в народе названный «козлом», и топчан, на котором недавно помер мой предшественник. Об этом мимоходом упомянул мой будущий напарник, хитро сверкая глазками и ожидая моей реакции, но не тут-то было -в то славное время я мнил себя нигилистом и циником, поэтому и бровью не повел. А зря. Собственно, на следующий день я приступил к исполнению своих обязанностей.

Откровенно говоря, было скучно. Полдня я просидел в каморке, читая книжку да попивая чаёк, не забывая раз в три часа нажимать на кнопку. Сейчас вспоминаю — смех разбирает: зарплату платили ни за что, можно же было какую-нибудь автоматику наладить, но нет, держали специального человека. Ну да ладно. Вторую половину дня я пошлялся по территории больницы, свёл пару-тройку новых знакомств (в основном с больными), сползал на пищеблок за ужином и возвратился в свою келью поесть и опять страдать ерундой. Где-то после десяти вечера всякое движение на территории утихло, в районе двенадцати зажёгся фонарь, у забора освещавший тропинку к моей станции, и я решил, что пора спать. Застелив топчанчик домашним бельишком и выкурив сигаретку на ночь, я погасил ночник. Некоторое время не мог уснуть — ворочался, в голову лезли какие-то дурацкие мысли, но в конце концов я задремал.

Пробуждение было стремительное — нет, наистремительнейшее: хлоп, и проснулся. В предрассветном сумраке белой ночи очертания предметов в комнате были размыты, но я совершенно отчетливо увидел у своих ног черную мужскую фигуру. Почему я решил, что это именно мужчина — не спрашивайте, не знаю. Я его видел какое-то короткое мгновенье, поэтому даже испугаться не успел, страх пришёл потом.

Я резко повернулся к ночнику и включил свет. Повернул голову, а его нет. Вот тут на меня накатил страх. В общем, светильник впоследствии никогда не выключал (кстати, как я узнал позднее, мой сменщик делал точно так же). Сменщик приехал к девяти утра, но я не стал ему плакаться, хотя он исподволь пытался у меня выведать, как прошла ночь, без происшествий ли и тому подобное. Сейчас мне кажется, что он знал о местном инфернальном жителе, но тогда я и помыслить не мог о том, чтобы рассказывать о подобных вещах — считал это придурью и всячески уговаривал себя: «Тебе показалось». Но в глубине души был уверен на сто процентов, что не показалось.

Несколько дней прошли спокойно. Я притащил на работу гитару, благо место было отдаленное, и мои завывания никто не мог слышать, до ночи сидел с книжкой, перезнакомился с народом, развлекал себя, как мог. В одно из таких ординарных дежурств я засиделся с книжкой допоздна. И вот в третьем часу ночи я услышал шаги — да— да, на той самой скрипучей лестнице. К слову, замка на входной двери не было, мы запирались изнутри куском железной трубы наглухо — больше вариантов зайти не было. Когда заскрипели нижние ступеньки, в моей голове раздался звоночек, но, зачитавшись, я не обратил на это внимания. Но когда «это» достигло площадки между пролетами, я ясно вспомнил, как закрывал дверь на улицу, как выключал внизу и на лестнице освещение. И вот теперь из этой тьмы ко мне поднимается кто-то или что-то... «Оно» тяжело продолжило подъём, словно это был очень грузный человек с одышкой; ступеньки под его поступью почти хрустели. Я заледенел, в полном ступоре смотрел на хлипкий крючок, явно понимая, что он меня не спасёт, но действовать был не в силах — смотрел на этот крючок, как баран, и ждал продолжения.

«Что-то» уже у двери. Я про себя прощаюсь с жизнью, но ничего не происходит — лишь явное постороннее присутствие ощущается и сосёт под ложечкой. Театральная пауза была выдержана гениально. Я чуть не обделался, когда услышал лёгкий стук костяшек пальцев по жиденькой дверке, а дальше опять наступила наэлектризованная тишина. В тот момент, когда паника и ужас готовы были перехлестнуть через край, и из моих связок готовился вырваться на свободу дикий визг, «это», пыхтя, развернулось и стало спускаться.

Доведённый до ручки, я физически ощущал, как прогибаются доски под этой тушей. Всё же с каждым скрипом ступеньки становилось легче, словно выпадали камешки из большого мешка с камнями, который висел на мне. Вот скрипнула последняя ступенька, и всё стихло. Хотелось рыдать от радости, словно мне отменили смертную казнь. Что странно, страх очень быстро прошёл, и эмоции, которые меня только что переполняли, отхлынули как море при отливе. Я деловито спрыгнул с топчана, открыл дверь на лестницу, включил там свет, спустился вниз, в довольно тёмном помещении дошёл до выключателя и, включив свеи, стал детально изучать помещение. Я ничего не обнаружил — засов на месте, спрятаться негде, в самом коллекторе разве что, но эту мысль я отмёл и как-то быстро успокоился, поднялся на верх и спокойно уснул. Правда, на этот раз свет у меня остался гореть везде.

Наутро от ужаса не осталось и следа. В общем, несмотря на подобные происшествия, я не стал оставлять, так сказать, службу. Продолжение последовало где-то в июле, когда ночи стали темнее. В больничной котельной у меня появился приятель — Вова. Не могу сказать, каким образом мы с ним сошлись. Наверное, потому что мне было дико скучно сидеть в каморке, а больные — они и есть больные: их бред интересно слушать первые пять минут. Вова, несмотря на молодость, уже успел посидеть в тюрьме, и его тюремные истории можно было слушать и слушать (тогда была какая-то бредовая мода на всё зековское).

И вот как-то ночью я возвращался с очередных посиделок у Вовы. Было уже темно. Проходя мимо морга, я услышал какой-то стук. Моё любопытство требует похвал: я обошёл здание и увидел, как дверь морга с облупленной синей краской бьётся в конвульсиях, и навесной замок вот-вот слетит. Удары наносились изнутри. Как же я бежал… Закрыл дверь на лету и проскочил в свою каморку. Почему я не побежал к людям, к Вове тому же, даже не спрашивайте — рефлекс.

Я сидел с зажженным светом до утра, боясь покойников. К тому же за несколько дней до этого моя подружка (которая работала секретарем главврача) рассказала, что на днях один больной упал с лестницы и умер, был помещён в морг, а потом найден в предбаннике морга лежащим у двери со сбитыми костяшками…

Потом пришёл август. В одну памятную ночь я изводил гитару. В итоге гитара была расстроена, я поставил её у шкафа и лёг спать… Мне приснился сон: в мою комнатку заходит тот же чёрный мужской силуэт, спокойно говорит мне: «Привет, ну что тут у нас?». Потом берёт гитару, говорит, что настроена плохо, настраивает, играет «Группу крови» Цоя и говорит: «Ну вот, нормально». После этого подходит ко мне, треплет меня по плечу. От его прикосновения я резко просыпаюсь и вижу, что гитара лежит на шкафу, уже настроенная…

[Максима]

 
Люблю страшные сказки,'Братьев Гримм' смотрю..

[мишаня]

Серебрушенька, спасибо! Интересно.