Евгений Евстигнеев: Мои родители рабочие. Папа у меня металлист, мама у меня фр

[Миссис уксус]

4

Евгений Евстигнеев:

Мои родители рабочие. Папа у меня металлист, мама у меня фрезеровщик, я сам слесарь. Как и многие из моих сверстников, я занимался в самодеятельности, был пионервожатым, играл в джазе, так что у меня была какая-то предрасположенность к тому, чтобы заняться этим делом. Но какой-то определенности в этом не было. И так случилось, что меня случайно пригласил директор театрального училища учиться, увидев меня в джазе. Я многого не понимал, и вообще эта область была для меня совершенно незнакомая, я работал на заводе, и вдруг попал в совершенно другую среду. Но я увлекся и с тех пор не могу ощущать себя иначе, как только актером, и не намереваюсь ничем другим заниматься, кроме этого.

Когда я в 1956 году закончил училище МХАТа, вместе со мной заканчивали Михаил Козаков, Татьяна Доронина, Виктор Сергачев, Олег Басилашвили. Ну, конечно, я не мог знать, что они будут народными артистами Советского Союза. А когда мы вместе встречаемся, мы такие же мальчишки и девчонки, мы не изменились, мне кажется. Так, на людях, делаем вид, что мы серьезные.

***

Я люблю всматриваться в окружающую жизнь, наблюдать за нею в любых проявлениях. Люблю движение вообще, линии человеческого движения в особенности, отсюда вкус к пластике, к балету. Мне, например, интересно подсмотреть, как человек, поскользнувшись на улице, падает. Как у него одна рука всплеснулась вверх, как подвернулась нога и какая – то часть тела изогнулась – здесь есть своя выразительность, своя красота, драматизм и движение.

***

Мое любимое чтение – детективы. Я часто ловлю себя на том, что факт убийства обычно не воспринимается трагически, наоборот, появляется даже какая-то тайная радость, азарт предчувствия. Наверное, причин тому много. Во-первых, особенность искусства: следить за процессом переживания, за логикой борьбы. Важно не как задушена Дездемона, а почему. Во-вторых, это, увы, общечеловеческий недостаток: воспринимать абстрактно трагедию, тебя непосредственно не касающуюся. Двадцатый век в этом смысле особенно показателен – массовые убийства не укладываются в сознании и становятся фактом статистики. Человек адаптируется к страшной информации, каждый день на него идущей.

/ Театр. Спектакли. Новости культуры /