О.Басилашвили, «Палата номер 26», 2018
Тихо стало за окном... Темно...
И больница затихла. Дежурный врач прикорнул где-нибудь в «комнате медперсонала»... одетый, ботинки рядом валяются...
Выключаю свет. Перекрестья оконные снова стали чёрными.
Не спится.
... Убийцы в белых халатах...
Помню, помню это время, этот холодный ужас... Пустую аптеку, что в московском нашем доме. Покровка, 11, ибо лекарства - отравлены врагами народа, евреями-врачами, космополитами безродными, потому-то и не ходят люди в поликлиники и врачей на дом не вызывают - убьют, отравят врачи-то, как убили Жданова, Горького, Куйбышева.
Помню, помню эти фильмы... «Суд чести», например. Фильм об опытах генетика-еврея ненавистного... «Муха дрозофила... Красные глаза, синие глаза ... У-у-у... космополиты безродные» - это фраза положительного героя из этого фильма... Кинотеатр «Колизей», что на Чистаках...
МХАТ мой любимый - «Чужая тень», «Илья Головин»... В финале «Чужой тени» Ливанов - академик, совершивший ужасный поступок, - поведал о своём открытии коллеге-иностранцу, за что и был отстранён от работы, рыдал от счастья, ибо его друг-академик говорит:
- Мне позвонил мой товарищ из ЦК и сказал, что, несмотря на ошибку, допущенную тобой, партия верит тебе и доверяет тебе дальнейшую работу. И судя по тому, как он мне это сказал, я понял, КТО ему это сказал.
Ливанов поднимал потрясённый взор свой наверх, на яркий софит. Ждал, когда от нестерпимо яркого света навернутся слёзы. Затем давал слезе скатиться по щеке
и:
- Идемте!
- Куда?!
- Я говорю, идемте в лабораторию!!!
И уходил, выпрямившись, но нагнув голову, словно бык, бодающий врага. В данном случае космополита безродного. В те времена все понимали: безродный космополит - это завуалированное обозначение еврея... От евреев исходила жуткая опасность, жуткая. Поэтому евреев не принимали в военные училища, в университеты... С работой тоже было сложно
Ленинград. Год где-то сорок девятый, пятидесятый. Зима. Еду в троллейбусе. На остановке напротив Витебского вокзала входит парень. Крепкий, румяный, меховая шапка набекрень. Воротник меховой. Разрумянился с мороза. Ну просто с какой-то кустодиев кий картины. Троллейбус полупустой. Даже есть свободные места.
- Билетики берём, товарищи, билетики. - Это кондукторша, увешанная бумажными билетными рулонами. - Берём билетики. Товарищ, берите билетик.
- Что? Ты чего, жидовня, кричишь? Билетик тебе? А вот это не хочешь?!
Парень делает неприличный жест.
- Не хочешь, а?
Кондукторша - темноволосая, черноглазая, можно сказать, красивая женщина, но немножко нос подкачал, правда, великоват.
- Что?! Что вы себе позволяете?..
- Позволяете?! Я тебе сейчас, жидовка, позволю!!!
А троллейбус, подергивая и гудя, уже едет.
- Я те покажу! А вы что? - Это пассажирам. - А вы что?
У-у-у, пархатые!
И, держа в вытянутых руках воображаемый автомат Калашникова, руками влево-вправо:
- Та-та-та-та-та... Только дёрнитесь, та-та-та-та-та!!!
Пассажиры, и я в том числе, молчат... Кто в окно с пристальным интересом: ах, какие красивые здания!.. Кто книжку читает, не оторваться. Кто изображает спящего, лишь бы не встретиться взглядом...
Белозубый, румяный, стоит у кабины водителя, глаза горят ненавистью. Троллейбус останавливается, распахиваются, грохоча, двери. Остановка.
Белозубый красавец, дыша крепким здоровьем, - с прощальным «У-у-у! Пархатые!» - выходит. Грохот дверей. Поехали дальше. Кондукторша негромко:
- Билетики, билетики...
Тишина в троллейбусе. Едем дальше.
Тысяча девятьсот девяностый год. Опять зима, мокрый снег... И, как это ни странно, опять, опять тот же троллейбус, натужно гудя, громыхая дверьми на остановках, везёт меня по Загородному проспекту Ленинграда... А вот и остановка. Витебский вокзал.
Громыхнули двери. Среди вошедших - некто молодой, в овчинной шапке, дублёнка с таким же светлым воротником. Спортивен, красив.
Тесно в троллейбусе. Держимся за поручни. Грохот дверей - дёрнулись и, натужно гудя, поехали.
- Ну ты, дай пройти! - Это молодой, в дубленке.
- Вы же видите - некуда двинуться. И не толкайтесь, пожалуйста... - Молодая, черноглазая...
- Что?! Некуда?! А ну пусти, жидовка пархатая...
И тут происходит нечто прекрасное. Жидовка наша разворачивается и с размаху как врежется ему по сытой роже и с другой стороны другой ладошкой как врежет!
Хлясть!!! Ещё раз: хлясть!!!
Обалдел молодой. Не вякнет. Соображает: что делать? Как поступить?
Из троллейбусного чрева чей-то голос:
- Правильно, молодец, девушка! Дайте-ка я его!
Молодой парень в не по сезону лёгком драповом пальтишке - дубленочнику:
- Ты! Гад... Учти: ещё раз скажешь такое, плохо будет.
Пассажиры пока помалкивают. Молодой дубленочник:
- Что-а? Кто ты такой, падла!!!
- Я? Нормальный русский человек. А вот ты - подонок, - отвечает парень в пальтишке и, аккуратно сняв с обалдевшего дубленочника меховую шапку, окутывает ею свой кулак и этой самодельной боксёрской перчаткой ка-а-ак влындит этому дубленочнику по роже!Тот аж присел от удивления. И тут вдруг какой-то голос из глубины троллейбуса:
- А ну, товарищи, действительно, помогите-ка эту сволочь выбросить отсюда..
Тут голоса:
- Да, да, давайте-ка, давайте..
Кто-то кричит водителю, стучит в стекло его кабинки:
- Остановите! Остановите. И двери откройте.
Остановился троллейбус, двери с грохотом распахнулись.
Кто-то берет дубленочника за шиворот, кто-то хватает за плечи, и выбрасывают его на мостовую в грязный снег... Шапка летит туда же.
Грохот дверей.
Поехали.
Сидит в талом грязном снегу дубленочник, изумленно смотрит на отъезжающий троллейбус. Голос по репродуктору в троллейбусе:
- Спасибо, товарищи. Следующая остановка - «Технологический институт».
И кондукторша, пожилая, громко:
- Билетики, билетики приобретайте, товарищи.
С тысяча девятьсот пятьдесят второго по тысяча девятьсот девяностый, кажется, или восемьдесят девятый - тридцать семь, тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет понадобилось, чтобы ослаб страх, чтобы затеплилось чувство собственного достоинства в людях. Тридцать восемь лет и горбачевская перестройка.
Ещё бы. Семьдесят лет пели хором: «Сталин - наша слава боевая» или лозунг «Слава великому советскому народу!». Подумайте, ведь в горячечном сне не привидится такое. Например, английский хор поёт: «О Черчилле нашем, родном и любимом» или «Трумэн - наша слава боевая»... Или представьте себе лозунг где-нибудь в аэропорту крупными буквами:
«Слава великому английскому (американскому, французскому, еврейскому и так далее, бери любой народ) народу!» Что бы мы сказали, услышав такое? А ведь это мы, мы долгие годы со слезами на глазах пели все это.
Ну ладно, хватит. Покурить. Ах, да! Нельзя, капельница. Да и вообще - ХОБЛ, будь он неладен. А капельница - батюшки! - почти полна. Сколько же мне ещё лежать-то, господи? Капает капельница.
Кап... Кап...
(О.Басилашвили, «Палата номер 26», 2018)
/У камина/
О.Басилашвили, «Палата номер 26», 2018 Тихо стало за окном... Темно... И боль (Прочитано 1258 раз)