Мама?

[МарисолькА]

13

МАМА?..
 Автор:Вран Линь
Сначала Владик думал, это такая шутка. Мама зашла за угол, чтобы посмеяться над ним, а когда он подойдет, выскочит и скажет: «Ага! Вот и я!» Он повертелся на месте — мамы действительно нигде не было. Кругом чужие люди — идут по своим делам и почти все разговаривают по мобильным телефонам. Владику они кажутся великанами до неба, громкоголосыми, со странными лицами, лицами красными от жары и духоты. Что у них спросишь? Вот тот дяденька с бородой скажет что-нибудь резкое, велит отстать, ведь у него куча важных дел. А та тетенька, у нее большая сумка через плечо, — она поможет? Нет. Есть такие взрослые, с которыми сразу ясно — лучше не подходи, укушу, зарычу, сделаю больно.

Владик вертелся, выглядывая маму в толпе идущих неизвестно куда чужаков. Одни в одну сторону, другие в другую, бесконечно, бесконечно, шарк-шарк-шарк ногами, подошвами ботинок и туфель, и будет так, пока асфальт не превратится песок. Они идут, и им все равно, что Владик теперь один. Он потерялся.

Следить надо за ребенком, мамаша, вот так. Ай-ай, что ж вы, уважаемая, ворон-то считаете? А вдруг ваш отпрыск угодит под машину? Ведь по телевизору столько всяких страстей показывают: дети, дети, дети, дети попадают в беду. А еще мать, ха-ха, интеллигентно выглядит, посмотри, Вань… Так они скажут Владиковой маме — но только если она найдется...

Вертелся мальчик на месте, но ее нигде не было. Потеряться. Что может быть ужаснее?

Душили слезы, от частого дыхания становилось больно в горле. Хотелось кричать, бежать хотелось неизвестно куда, но это еще страшнее. Убежишь, а мама вернется — после того, как решит, что шутка отлично удалась, — а тебя и нет. И вы никогда больше не встретитесь.

Помогите. Помогите, пожалуйста. Мою маму не видели? Она тут. Тут была только что. Пожалуйста!

Ноги несли Владика к чужим людям. Он почти ничего не видел из-за слез.

— Мальчик! Ну куда ты идешь — собью ведь! — ворчал высокий человек.

— Ну дети пошли! Совсем ничего не понимают.

— Брысь!

Пусть тетя говорит грубо, но необходима ее помощь. Тети нет — она уносится вдаль, точно бегун на короткие дистанции.

Помогите! Моя мама была здесь, а сейчас ее нет!

Владик вертел головой. Почему никто не понимает его слов? Может, он говорить разучился?

А вдруг этот дедушка поможет? — но дедушка прыг — и нет его. Растворился, как тучка, в солнечном дне. Странный дедушка. Бессердечный дедушка. Плохой дедушка. Может быть, он и со своими внуками так же обращается? Может, он их не любит?

Владик идет вдоль дома. Кажется, босыми ногами шагает по раскаленным углям.

Да, мама наверняка за тем поворотом, за углом. Надо подойти и заглянуть. Она стоит там и улыбается. Скажет: «Попался!» А Владик спросит, зачем она спряталась, зачем играла в прятки, не предупредив, что игра началась? А она… она придумает какой-нибудь такой хороший ответ, что выгонит мигом обиду из сердца, сотрет страх и можно будет улыбаться через слезы и растирать их по щекам. Теперь-то все отлично! Теперь-то они опять вместе! И хорошо бы потом пойти и купить газированной воды, большую бутылку, и упаковку клубничного мороженого.

Мама, приди. Мама, найдись. Ну пожалуйста.

Вот и угол дома. Владик подошел к нему и заглянул. Мамы там не было. И вообще, это даже не проход между домами, а высокая арка, ведущая во двор. По ней мимо заплаканного Владика проехал важный велосипедист. У него наушники, в которых трезвонит музыка, и разве у такого занятого человека можно что-нибудь спросить? Проходили и скользили мимо другие взрослые, для которых потерявшийся мальчик на углу всего лишь ничего не значащая тень. Владик словно рисунок на стене — можно посмотреть однажды и забыть. Дождь или дворник смоют его потом, чтобы не портил вид.

Собака. Появилась из воздуха, сунула во Владика свой мокрый нос — проверить, кто это. Владик не сразу увидел, что собака приделана к поводку, а поводок приделан к мужчине с усами. Он смотрит на экран своего мобильного телефона и бубнит: «Пойдем… пойдем… пойдем…» Собаку увели, но напоследок она подарила Владику такой взгляд, что тот еще сильнее расплакался. Шагая вдоль стены, мальчик углубился в арку.

Считай шаги. Раз. И другой. И еще десятый, кажется. И двор, с детской площадкой, где нет никого. И двор, полный зеленых теней от рябин и тополей. И двор — с таинственным шумом, какой бывает в местах, где еще никогда не был…

Мама, мамочка, пожалуйста… Найдись, мамочка, я буду хорошо себя вести. Всегда-всегда. Мамочка!

Двор пуст. Почему-то в нем нет ни одного человека? Разве бывает так? Во дворах дети, собаки, бабушки на скамейках и дедушки, прогуливающиеся с палочкой или сидящие за домино. Где они все?

Владик смотрел на окна домов, обступивших двор со всех сторон, словно злые чудовища. В ответ они вглядывались в него, спрашивали: «Зачем ты пришел, тебя ведь здесь не ждут…»

Владик в страхе искал выход. Снова в арку? Обратно? Вот если бы мама была здесь!.. Помогите!

Мальчик бросился бежать через детскую площадку, мимо песочницы, в которой лежали забытые игрушки, мимо карусели, выкрашенной всеми цветами радуги.

Нет выхода! Нет! Двор закрылся и больше не выпустит его!

Остановившись перед живой изгородью, Владик повернулся и побежал в обратном направлении. Снова площадка, песочника, карусель. Он пришел сюда через арку — ее и надо искать.

Слезы застилают глаза. Ничего не видно. Не кричи! Мама тебя все равно здесь не услышит. Надо сначала выбраться из ловушки, снова выйти на улицу, к людям, а потом…

— Ты что тут делаешь?

У Владика перехватило дыхание. Он остановился, глядя на пожилую женщину, загородившую ему путь.

— Я… маму… ищу… — Владик облизывает губы с горьковатым привкусом слез.

— Ошибся ты, дружок, нет ее здесь, — сказала женщина.

— А… где она? Вы знаете, где она?

Они смотрели друг на друга — худенький мальчик в синих шортах и рубашке и пожилая женщина с совиными глазами и тяжелыми веками. Ее лицо обвисло, в каждой складке кожи темнеет застарелая усталость вперемешку с отчаянием. Уголки губ опущены, и рот напоминает горбатый мост. Из ниоткуда в никуда.

Ее взгляд похож на взгляд змеи, хотя в нем куда больше жизни.

— Идем, дружок, я выведу тебя отсюда. Не твой это двор.

— Так вы знаете, где моя мама? — спросил Владик. — А то я потерялся…

— Знаю.

Как хорошо и спокойно становится, когда кто-то тебе, маленькому, протягивает руку помощи. Хорошо, когда есть, за кого спрятаться. Хорошо, когда есть добрая тетя, которая отведет тебя к маме и защитит от любых напастей в пути.

Хорошо! И Владик счастлив. Он не может не улыбаться. И нос его, от плача красный, выглядит смешно и мило.

Но вот женщина не улыбалась. Она взяла его за руку и, кивнув — все будет отлично! — повела со двора.

По пути Владик рассказывал, что случилось, а добрая тетя кивала. Да, да, да. Надо быть внимательным, дружок. Большой город — не шуточка в деле. Даже со взрослым здесь может случиться всякое, знаешь ли…

Владик согласен. Да. Он познал мудрость. Может случиться всякое. Он теперь запомнит это надолго. Навсегда.

Он получил урок и больше никогда не потеряется.

Вот и арка, и они пошли через нее к свету широкой улицы, к шуму автомобилей и гомону толпы.

— Женщина? Это ведь ваш?

Добрая тетя не вышла из арки, а замерла у границы тени и света.

— Мама! — Вырвав свою руку из ее узловатых пальцев, мальчик помчался вперед что есть духу. — Мама!

Мама оборачивается, и страшное выражение на ее лице, то, что замешано на горе и спаяно отчаянием и болью, эта маска, способная заморозить кровь в жилах, мигом исчезает. Лопается под напором счастья.

Единственный, любимый, выстраданный малыш нашелся. Ребеночек мой. Один в целом свете дорогой, единственный, единственный, единственный…

Мой. Навсегда. Мы больше не расстанемся.

Я просто не могу уйти, никак.

Не могу потеряться.

Они обнимаются посреди толпы, самые счастливые люди во всем городе, во всем мире…

— Мама, прости, я даже не заметил, как мы разошлись, — вдыхая ее запах, сказал Владик.

Он бы держал ее так всю жизнь, обнимал изо всех сил.

— Спасибо вам, — сказала мама доброй тете. Та кивнула, не улыбнувшись, и махнула рукой.

— Спасибо! — помахал ей счастливый Владик.

Они пошли по улице в сторону дома.

— А что там? — Мальчик обернулся через плечо. — Там на перекрестке люди… Смотри, мама… — Он повис на ее руке, хочет посмотреть, но она не дает. — Машины с мигалками. У-у-у! Мама, там же интересно, ну давай сходим посмотреть…

— Некогда нам, сына, некогда, — ответила она и ускорила шаг, ни разу не обернувшись.

Владик смотрел, смотрел на людей и суету у светофора, на мигающие маячки на крыше белой машины, а потом он и мама завернули за угол и все пропало.

Мама купила ему большую бутылку газированной воды и прямо целую кучу мороженого. Три разных вкуса — это же надо! Понял Владик, что иногда самые плохие события в жизни могут волшебно превращаться в самые хорошие. И это странно, и здорово. Разве нет?

Мама здесь, я ее люблю. Больше всего-всего-всего на свете!..

Когда мама открыла дверь квартиры, Владик с пакетом в руках заскочил внутрь. Дрыгая ногами, скинул сандалии, которые разлетелись в разные стороны, а потом поскакал в кухню. Он знал — мороженое надо положить в морозилку и воду газированную тоже. Только воду ненадолго, только чтобы охладилась. Раз-два — готово!

Пока мама возилась в прихожей, Владик пробежал в свою комнату. Заскочил на кровать, перевернулся, прокричав что-то радостное, детски-непереводимое, и спрыгнул на пол.

Жизнь была прекрасна. Прекрасна без всяких «но», «если», «и все же».

— Владик, ты какое сейчас будешь? — спросила мама из кухни.

— Клубничное, конечно! — крикнул он.

— Ладно. Сходи помой руки сначала.

— Да, мам!
Владик подскочил к столу, цапнул две пластмассовые фигурки, изображающие увешанных оружием крутых солдат. Мигом организовал между ними перестрелку — «пыжь-пыжь-пыжь!», «пиу-пиу-пиу», «Убит! О-о-о!» — и, взяв с собой победителя, ринулся в ванную комнату. Умылся, конечно, забрызгав стены и пол, наскоро вытерся, морщась и корча рожи. Ну кто из мальчиков любит умываться по двадцать раз на дню?
Солдат с пулеметами, победивший собрата, самодовольно ухмылялся, выглядывая из кармана его синих шорт.
Вприпрыжку Владик забежал в кухню. Мама стояла у стола, накладывая мороженое в красные миски. Бутылка газированной воды, наверное, успевшая охладиться, высилась с краю.
— Сам налью, — сказал Владик, хватая ее и вращая крышечку. Крышечка с трудом поддается, но ничего, мы ей покажем. Зашипел газ. Владик осторожно наполнил два высоких стакана и повернулся к маме, весьма довольный своей расторопность.
— Не урони, — сказала она, — бутылка скользкая и тяжелая. И закрой, чтобы газ не вышел.
— Ага… — Владик взялся за крышечку, но не донес до горлышка бутылки.
Мама смотрела на него, держа миски с мороженным в обеих руках. Она была прозрачная. Сквозь нее Владик видел окно, занавески, навесной шкафчик, на одной дверце которого не было ручки.
Залетела в открытую форточку черно-коричневая бабочка и стала биться о стекло. Не понравилось ей тут, она хотела вылететь наружу, но не могла понять, почему у нее не получается. Стекло не пускало. Бабочка работала крыльями. Без толку.
Владик видел бабочку очень хорошо. Через маму.
— Пойдем в комнату, да? — спросила она.
Владик уронил крышечку. Та покатилась куда-то под стол, далеко, стремительно, в бесконечность.
— Мама?..

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
Автор: Вероника Сооль
Октябрь. Понедельник. Семь часов утра. Галина выходит из подъезда, натягивает повыше на подбородок теплый полосатый шарф, поправляет лямки рюкзака за спиной, вставляет наушники и бодрым шагом идет к остановке. В руке пакетик с розовыми кусками докторской колбасы - это для Машки. А Машка уже, наверное, сидит на посту, мечтательно смотрит на дорогу - ждет девушку с большими добрыми глазами, от которой так вкусно пахнет карамельками и молоком.

Галя и Машка - подруги. И не важно, что одна из них - бездомная старая собака, а другая - студентка педучилища. Дружат они второй год. Машка раньше не верила, что такое бывает - что может и ей встретится человек, который не бьет и не ругается, с ласковым голосом и теплыми руками. Почти хозяин. Живет ведь Машка на люке, рядом с овощным магазином. Зимой от него пар, и не так холодно, а летом - лежать удобно, да и привычно. "Подожди ещё немного. В следующем году закончу учебу, устроюсь на работу, сниму квартиру и заберу тебя. Подожди, Машка, ладно?" - каждый день говорит Галя и гладит грязную, в колтунах собачью спину. А потом прижимается своим лбом к Машкиному лбу, зажмуривает глаза и что-то ещё шепчет про отчима-скотину, злую мать и порой плачет. Сердце Машки в ответ сжимается в маленький комочек, и начинает так стучать, что кажется, выскочит из старой собачей груди. В такие моменты она лижет девушке руки и просит не плакать. Вот такая у них дружба.

В этот осенний понедельник моросил дождь, лужи отражали серое небо и качали мелкими волнами опавшие листья. А Машки на привычном месте не оказалось. Так было впервые с тех пор, как Галя заметила эту худую рыжую собаку. Девушка растеряно посмотрела по сторонам, зачем то заглянула в пакет с колбасой и пошла дальше к маршрутке. Но на полпути остановилась. Тревога задребезжала, заскрипела внутри Гали, как ржавые шестеренки старых часов. Вернулась девушка к пустому люку, убедилась, что нет на нем Машки, потопталась несколько минут на одном месте, а потом свернула во двор - может собака где-то там спряталась от дождя, хотя маловероятно...

- Че псину свою блохастую ищешь? - услышала Галя за спиной противный голос.

- Да. Вы видели Машку? - спросила девушка пожилую женщину, которая сверлила её глазами и усмехалась.

- Сдохла, - ответила она, злорадно прищурив глаза.

- Как сдохла... - тихо проговорила Галя и почувствовала, как земля поплыла под её ногами.

- Эй, ты че? Сейчас грохнешься ведь! Дворник Машку твою утащил вон туда, к подвалу. Иди, посмотри, может, жива ещё...

Галя одними бледными губами повторила беззвучно последние слова "жива ещё..." и как во сне пошла к подвалу. Там, у стены, лежала Машка. Увидев свою подругу, она попыталась встать, но не смогла - завалилась на бок и виновато забила хвостом о мокрый холодный асфальт. Она словно извинялась, что не пришла на встречу, как обычно. Галя встала на колени, провела руками по худому телу собаки и почувствовала, что той больно от любого прикосновения. Машка закашляла, а потом открыла рот и выплюнула из себя розовую пену, "по цвету, как докторская" - успела подумать Галя и сморщиться от нелепого сравнения, как над ухом раздался все тот же противный голос:

- Отраву она сожрала на помойке. Она же помоишная, все жрет, что найдет. А там крыс дворник травил... Ты бы не трогала её, зараза ведь.

- Уходите! Отойдите от меня! Не говорите так. Это Машка, она... - девушка вскочила на ноги и закричала на женщину. Та сделала удивленные глаза и попятилась:

- Припадошная что ли? Это же бездомная собака... Че реветь-то?

По лицу Гали текли слезы, дрожащими руками она их вытирала, но из глаз текли все новые и новые - настоящими ручьями.

- Она... Она моя... подруга, - шепотом закончила фразу девушка и снова нагнулась к Машке, которая смотрела на неё уже остановившимся собачьим преданным взглядом. Умерла Машка.

Долго не могла прийти в себя Галина. Она и не знала, что бездомная собака так много места занимала в её душе. От горя заболела девушка, слегла с температурой. И в бреду увидела свою Машку, а может это был и не бред. Увидела широкое поле с яркой сочной травой, бежит по этому полю рыжая собака с глазами чайного цвета, а лучи летнего солнца гладят её по шелковистой спине. Машка лает - это она так смеется, и прыгает за пестрыми бабочками. Весело так, радостно. Проснулась Галя и заплакала, но на сердце стало легко, отпустила она свою Машку бегать по зеленому полю.

***

Пришла весна. Долгожданная весна. После суровой, молчаливой зимы она явилась праздником, светлым и теплым. Галя расцвела вместе с одуванчиками, которые смеялись от горячих солнечных лучей и стремились поскорее стать взрослыми - круглыми и пушистыми. Девушка прыгала через лужи на высоких звонких каблучках, в коротенькой юбчонке и бросала дерзкие взгляды на прохожих. Прибежала она домой - быстрая и счастливая, как чистый ручей, открыла окно, чтобы впустить в душную квартиру весну, распустила волосы и закружилась по квартире. Запела Галина во весь голос, так ей было хорошо, и почувствовала на себе тяжелый взгляд. Отчим. В дверях стоял пьяный дядя Слава. Галя увидела, как налились кровью его безумные глаза. Мужчина облизал шершавые губы и пошел, шатаясь, на свою падчерицу.

- Иди сюда, шалава, - промычал алкаш, спуская с себя помятые штаны.

Девушка замерла, испугано попятилась назад, но отступать было некуда - за её спиной стоял старый потертый диван. Отчим грубо толкнул её в грудь и навалился всем телом.

- Не надо, пожалуйста... - захныкала, как ребенок Галя, но это только подзадорило дядю Славу.

Он начал шарить по ней руками, пытаясь стащить с неё колготки. Страх сдавил девушке горло, Галина не могла из себя выдавить ни звука, только скулила, как маленький щенок, упираясь в грудь пьяного кобеля.

- Заткнись, дура, а то хуже будет... - дыхнул на девушку перегаром насильник, и она замолчала, крепко закрыла глаза и приготовилась умереть от боли и отвращения.

По комнате пронесся ледяной ветер, створка окна с грохотом захлопнулась, и осколки стекла полетели на пол. Дядя Слава перестал кряхтеть и возиться, он испуганно оглянулся назад и закричал, неожиданно визгливым голосом:

- Прочь! Пошла вон, поскуда! А-а-а...

Потом он завыл и задергал ногой. Галя воспользовалась моментом и выскочила из-под отчима.

Она увидела её - свою Машку, которая беспощадно вгрызалась в ногу мужчины. Девушка застыла посреди комнаты в разорванных колготках, в слезах и с открытым ртом. Она не верила своим глазам. Машка, рыжая Машка, рычала, как лев и сверкала глазами, полными ярости. "Беги!" - пронеслось в голове у Гали, и она побежала. На пороге своей квартиры обернулась Галя и крикнула:

- Машка, спасибо! Ты - мой Ангел Хранитель!

Вечером позвонила Гале мать, позвала домой и сухо сказала, что дядя Слава помер: "Упал пьяный и ударился виском о трельяж, но вот полицейские - гады не отстают, говорят, что на ноге у трупа следы зубов какого-то животного. Расследовать будут".

[МарисолькА]

Ярче солнца

Автор : Вран Линь
— …скучаю… и я тебя… да… да… подожди, пакет перехвачу… Сколько еще? Ох, много… Ну, сам понимаешь… два дня целых…

Тяжелый пакет с покупками оттягивает руку, мобильник в другой.

Она едва не пропускает свой этаж — привыкла к прошлой квартире. Теперь надо на пятый, раньше был шестой.

— Ладно… — Мобильник чуть не вылетает из влажных пальцев, ладонь вся взмокла.

Посмотрев на экран, она бросает трубку в пакет, на связку бананов, желтых, усеянных коричневым черточками.

Съемные квартиры, следы чужих жизней, приюты на пути к чему-то, чему нет названия. Начинает надоедать. Хочется свой угол.

Когда?

Она шагает, глядя на бетонные ступеньки под ногами. Вот и площадка. Муж вернется только через два дня. Это плохо. А что хорошо? Новая квартирка небольшая, но уютная, на удивление. Светлая.

— Вы теперь там живете?

Вопрос задает высокий старик с аккуратными волосами, зачесанными набок.

— Что? — Она поднимает голову, удивленно моргая. Откуда он тут взялся? Как смог приблизиться бесшумно?

Сердце бешено стучит.

— Вы новые жильцы? — Он указывает на железную дверь квартиры.

— Да, мы. Мы… — Что тут сказать? Она не умеет знакомиться. Всегда тяжело привыкает к чужим людям и бегает, точно маленькая девочка, от соседей.

Но вот первый из череды странных аборигенов.

— Хозяин сказал вам, что случилось в его квартире год назад? — спрашивает старик.

— Нет. — Она не понимает. Все мысли только что были о муже, о его дурацкой командировке. Переключиться довольно сложно.

— Год назад с вашей лоджии упал ребенок. Мальчик пяти лет. Играл, а мать занималась чем-то в комнате. Он перегнулся через край и выпал, — сообщает старик с аккуратными волосами. — Внизу… На асфальте еще долго сохранялось кровавое пятно.

— Да что вы говорите!..

— Значит, владелец вас не предупредил, — кивает старик. Он удовлетворен. И шагает дальше вниз, мимо нее — по своим делам. — Я сам все видел. До свидания.

Машинальное:

— До свид…

Застряло в горле.

Ноги несут ее к порогу…

…туда, где жила семья, в которой погиб малыш. Да. Чужая позорная тайна. Человек, сдающий жилье, никогда не распространяется о таких вещах. Тут повесилась тетка одна, брошенная сожителем, чокнутая. В этой ванне перерезал себе вены наркоман. Здесь умерла старуха, и нашли ее у горячей батареи через две недели, и то, когда кошмарный запах учуяли соседи. Хотите снять квартирку? Пожалуйста, с нашим удовольствием.

Крутит в животе. Она быстро открывает входную дверь и входит, бросая пакет с продуктами на пол.

Внутри тишина. Большую комнату заливает солнечный свет. Лоджия распахнута, ветер качает тюлевую занавеску.

Она идет. Изучает снова и снова лоджию и комнату на всякий случай. А что надеется отыскать? Ничего, надо успокоить сердцебиение.

Да пропади все пропадом!

Шагает на кухню, зашвыривает продукты в холодильник. Останавливается. Прислушивается. Потом аккуратно кладет оставшееся и закрывает дверь, точно просит у чужой вещи прощения за грубость.

Надо включить телевизор, чтобы не было так тихо. Хорошо, вот так гораздо лучше… сесть на диван, положить босые ноги на низкий столик и не думать о неприятном, особенно, о мертвом ребенке.

Она полагает, что сама умерла бы тут же, через секунду, если бы поняла, что произошло. Непременно умерла. Без вариантов.

— …надо было выспросить… поинтересоваться… да, представь себе… — Голос ее звенит все выше, напоминая скрип тормозов. — Не надо на меня перекладывать… нет… перекладываешь… ты назвал меня истеричкой? Правда? Я… да я… — Она соскакивает с покрывала, на котором лежала, и бегает по спальне. Ударяется большим пальцем о сумку, которую сама же и поставила между шкафом и кроватью. Вскрикивает от резкой боли. Роняет мобильник. Сев на пол, сжимает ноющий палец. Губа закушена едва не до крови.

В такие моменты вспоминаются даже те ругательства, которых никогда не знал.

В мобильнике — неразборчивый голос мужа.

— Слышишь… блин…

Потом — нет связи.

Это уже пятый звонок после встречи со стариком.

Когда боль проходит, она звонит в шестой раз и закатывает истерику. Волна подхватывает и несет — нельзя остановиться и даже затормозить, пока не достигнут финиш.

— Мне здесь теперь жить?.. Съедем! Найдем что-то другое… Ты слышал, что я тебе говорила?..

Муж обрывает звонок. Она удивленно смотрит на мобильник, а потом делает еще семь попыток достучаться до него. Где-то в своей командировке он спрятался от ее проблем. Мудак. Зачем было за такого замуж выходить?

Швырнув телефон, она садится на край кровати. Дверь распахнута и виден коридор.

Вечер, сумерки, тишина…

Надо было убить того старика-доброхота. Чтоб ему подавиться вставной челюстью.

Вечер, сумерки, тишина…

Ночью постоянно ноет ушибленный палец — может быть, перелом? Она щупает его, но подвижность у пальца есть. Значит, кость в порядке. Просто ушиб.

Дверь спальни закрыта, и на тумбочке горит ночник, от которого почему-то еще жутче, чем от полной темноты. А еще подкрадывается и наваливается влажная жарища, отвратная, словно ванна, наполненная горячим воском.

Лежа на мокрых простынях, она воображает себе эту ванну. Воск и пот. И сна ни в одном глазу до самого утра.

Рассвет, конечно, ранний. Лучше встать, умыться, заняться делами. С благодарностью она вспоминает, что пришло время постирать и бежит знакомиться со стиральной машиной. Квартира с мебелью и всем набором удобств, спасибо хозяину.

А почему не сказал о погибшем мальчике, гад?

Давай играть, словно муж вот-вот вернется из командировки. Хорошо, давай так…

Это ей нравится, ведь ритуал всегда придает осмысленности окружающему. И фартучек можно надеть, во-от, и изобразить домохозяйку. И, пожалуй, косынку. Хорошая жена, как говорила мама, всегда великая обиходница.

Стирка, готовка. Подметание пола. Танец, дискотека. Еще она включает музыку, чтобы было повеселее.

Когда первая простыня готова для просушки, она относит ее на лоджию и развешивает, а потом тщательно, с удовольствием разглаживает морщины.

Солнце светит прямо на белую ткань. Солнце сегодня как сумасшедшее, значит, самое время сушить большие чистые вещи.

На тумбочке в спальне звонит телефон. Она не слышит, забыв, что отключила сигнал, оставив только вибрацию. Минуту дрожит трубка, другую, а потом, достигнув края тумбочки, падает на линолеум.

— …мама… мама… мама… мама… мама… мама… мама…

Она вынимает белье из машинки, кладет в большую корзину и выходит с ней в комнату. Рядом с простыней еще есть место повесить несколько мелких вещей.

— …мама… мамочка…

— Что? Слышишь, не забирайся на табуретку…

Она идет на лоджию, в то время как маленькие ручки давят на простыню с другой стороны. Давят — исчезают. Давят — исчезают. Мальчик смеется. Прыгает, нарочно топая голыми пяточками о доски, которыми застелен пол. Лопочет.

— Ты мне мешаешь, — говорит она с улыбкой. — Поиграй в комнате, мама сейчас занята…

А солнце разошлось, и день сегодня великолепный, летний, июльский во всех смыслах этого слова. Вдохнешь — тело расправляется, как парус.

Две маленькие ручки давят на мокрую простыню с той стороны. Мальчик играет в прятки. На сердце так тепло от его смеха, что улыбка сама наползает на губы.

Она возвращается в комнату, шагает гордо, напевая, на кухню. Там на столе приготовлены яйца для омлета. Пол-кружки молока — вылить и начать взбивать. Все любят воздушный омлет.

Три пропущенных звонка от мужа.

Она жмурится, подходя к кухонному столу.

Мальчик перегибается через край и летит вниз с пятого этажа. Ни единого звука, пока его голова не соприкасается с асфальтовой дорожкой. Но и тот звук не его крик, а что-то, соединяющее в себе хруст и хлесткий удар, когда разлетается череп.

Она стоит возле стола и слегка пританцовывает в такт музыке.

Семь пропущенных звонков. Вибрируя, мобильник успевает довольно далеко забраться под кровать.

Она возвращается в большую комнату, идет на лоджию. А где сын?

Подходит к оконному проему и смотрит вниз, на пешеходную дорожку. Яркое, ярче солнца пятно расползается по асфальту, с громадной скоростью пожирая мир. Темно-багровое, пульсирующее, оно слепит. И у него неизмеримая, бесконечная глубина, где таятся секреты невиданные, недоступные тем, кто жив, жив своими мелочными заботами, кто живой в обрамлении ничего не значащего хлама…

Она смотрит вниз. Она снимает сланцы, аккуратно ставит их рядом. Она встает на тумбочку. Она забирается на край. Она прыгает головой вниз, целя в ослепительное темно-багровое пятно.

Пятнадцать пропущенных звонков.

Старик сосед с аккуратными волосами смотрит вниз, прислонив нос к оконному стеклу, и от его дыхания на гладкой прохладной поверхности образуется туманное пятно.

Сланцы аккуратно стоят возле табуретки. Чайник на плите закипает и свистит, как далекий паровоз, подходящий к станции.

А солнце разошлось, и день сегодня великолепный, летний, июльский во всех смыс…

[МарисолькА]

ЗАМЕНА
 Автор: Zлыдень

Как-то раз у Нади появился воображаемый друг. Я не видел в этом чего-либо странного или пугающего. Дети есть дети, их воображение намного сильнее, чем у взрослых.

Ириша, моя жена, поправляла на себе осеннее пальто, а наша дочурка стояла в прихожей перед большим, в человеческий рост, зеркалом и приветственно махала рукой кому-то невидимому.

— Эй, кто там на связи? – Я подошел к Наде, взял ее на руки и поцеловал в мягкую макушку.

— Мой друг! Мы пойдем с ним вместе в садик!

— Хорошо, только смотрите, не ссорьтесь, — я подмигнул Надиному отражению и опустил ее на пол.

Ириша завела свой обычный монолог о важных мелочах по дому, суетливо чмокнула меня в щеку и убежала провожать дочку в детский сад. Я постоял перед зеркалом и мысленно порадовался, что на работу мне нужно будет только через час.

Вечерами я сидел за компьютером и продолжал заниматься своими делами по работе, Ириша читала книжки на планшете, и в квартире царила тишина, нарушаемая только шумом с улицы. Но теперь я отчетливо слышал, как дочка в своей комнате без умолку болтает с кем-то вторым, когда я шел на кухню или в ванную. Я спрашивал у Нади, всё ли в порядке.

— Ага, — отвечала она и плотно закрывала дверь.

Вообще-то, я не из тех паникующих родителей, которые трясутся над своими детьми по любому незначительному поводу. В детстве я тоже представлял себе всякие сценки, вооружался палкой и бегал по квартире, воюя с невидимыми чудовищами. Но что-то в поведении Нади неуловимо изменилось, и сам того не понимая, я стал за нее тревожиться.

Это было довольно глупое чувство – глупое потому, что я не находил ему рационального объяснения.

Ириша, понятное дело, даже не желала поддерживать разговор на эту тему.

— Что ты выдумываешь, оставь ребенка в покое!

Но я упорно отказывался успокаиваться, хоть и старался не досаждать Наде глупыми расспросами.

Однажды, когда я вернулся домой после работы, дверь в детскую была открыта настежь, и я, еще не поравнявшись с ней, услышал:

— Мы будем с тобой дружить всегда, правда?

Я всё гадал, каким же мог быть Надин воображаемый друг – какой-нибудь славный единорог с длинной и пышной гривой или большой и пушистый медвежонок. Но эти мысли тут же улетучились, когда краем глаз я заметил дочь, сидящую на полу у себя в комнате, и огромную черную тень, накрывшую ее. Я споткнулся, уставившись в дверной проем, не веря своим глазам. Безотчетная, необъяснимая вспышка страха сбила меня с толку, и я часто-часто задышал.

— Милая, у тебя всё хорошо?

Надя удивленно обернулась ко мне, будто только заметила мой приход, и сказала:

— Да.

— Хорошо, — пробормотал я и слабо, неуверенно улыбнулся. – Пойду мыть руки.

На ватных ногах я прошел в ванную, открыл кран и сполоснул лицо холодной водой. Я посмотрел на себя в зеркало. Грудь ныла, сердце быстро стучало. «Что со мной творится?» — спрашивал я себя.

Разговоры про друга ничего не прояснили. Надя отвечала уклончиво, насколько уклончиво может отвечать четырехлетний ребенок. Чаще всего мои вопросы вводили девочку в ступор – она не знала, что мне ответить. Казалось, я попросту не знаю, о чем спрашиваю, не понимаю ни логики, ни сути того, что хотел узнать. И всё это только усиливало мою тревогу. Я всерьез задумался о том, чтобы отвести девочку к психологу.

— Даже не думай! – говорила мне Ириша. – С ней всё хорошо, это ты у себя на работе днями и ночами напролет, семьи почти не видишь, крыша от компьютеров совсем уже едет. Когда мы в последний раз куда-то выбирались?

Мы с Иришей были вместе уже семь лет. Первое время, когда меня спрашивали друзья, любовь ли это, я мечтательно улыбался, думая о ее глазах, фигуре, мягких волосах и немного хриплом голосе. Потом опускался с небес на землю и, не переставая улыбаться, отвечал: «Я люблю ее». Теперь же аналогичный вопрос вызывал у меня лишь раздражение, будто меня хотели уличить в некоей лжи, и я всегда отмахивался простым: «Ну конечно». Мы с Иришей были из тех нормальных семилетних пар, в которых любовь – это само собой разумеющееся, даже если ее на самом деле нет.

На работе я действительно задерживался подолгу. Множество заказов от клиентов, из которых каждый первый – крайне важен для компании. Отложить заказ, повременить, расслабиться, уделить время семье – я всего этого хотел в самом начале, когда работа только приняла такие быстрые обороты. А потом она вытеснила Иришу и Надю, и когда жена вновь обрушивалась на меня с упреками, я спасался в бесконечных проектах.

И как бы я ни любил Иришу и Надю, их постоянное присутствие в моей жизни стало чем-то безусловным для меня, безусловным и привычным. Их исчезновение сломало бы всю картину мира в моей голове, и я бы наверняка сошел с ума.

Со временем, каждый раз возвращаясь домой, я испытывал терзающее чувство чужеродности, будто вторгаюсь на запретную территорию, и не мог не заметить неконтролируемую неловкость, когда поворачивал ключ в замке – будто открывал чужую дверь. Я уже был готов согласиться с Иришей в том, что психологическая помощь нужна не Наде, а мне самому, потому как не мог объяснить эти чувства, которые – как бы иррационально это ни звучало – словно насаждались мне кем-то извне.

Всё чаще я видел в доме тень, но не мог понять, кому она принадлежит или какой предмет в квартире ее отбрасывает. Она возникала в разных местах – то высовывалась из гостиной, то пряталась за книжными полками, то выныривала из-под штор и убегала под кресло. И при этом я знал, что это была одна и та же тень, иногда не похожая на себя, но безусловно отбрасываемая одним и тем же существом или предметом, или чем бы то ни было. Без всякой разумной причины я боялся ее. Мои нервы расшатывались всё сильнее, и мой прежде невозмутимый и спокойный нрав заметно переменился.

Я всегда верил в существование сил, находящихся за гранью понимания. Но это было бытовое такое верование, на уровне банальных суеверий, свойственных всем нам. Одно дело плеваться, когда черный кот перебегает тебе дорогу, и совсем другое – когда загадочная тень становится источником твоих потаенных кошмаров и неизменно навещает в мрачных снах, принуждая к мучительному пробуждению. Во мне боролись два мыслительных начала, но в конце концов побеждало то, которое допускало и даже настаивало на том, что в моем доме поселилось нечто необъяснимое.

***

Надя махала ручкой кому-то в зеркале. Надя часами болтала и играла с кем-то невидимым. Надя менялась под влиянием этой неизвестной сущности. Казалось, сущность учит мою дочь, питает ее знаниями из другого мира. Надя могла внезапно заговорить о вещах, которые еще несколько минут тому назад не знала, – и говорила о них так, будто кто-то сообщил ей эти новые знания!

— Ты не в себе, — говорила Ириша, не отрывая глаз от очередной книжки в планшете. – Лучше бы сводил нас куда-нибудь.

— Ты вообще слышишь, о чем я тебе говорю? – устало и обреченно спрашивал я жену.

— Я уж не говорю о том, что мы на море не были уже сто лет, — отвечала моя благоверная.

Меня стала мучить бессонница. Я часами бродил по гостиной, в темноте, иногда выглядывая в окно и рассматривая ночной город. Все мои чувства были обострены. Казалось, они обманывают меня.

Временами я слышал чьи-то тихие шаги в Надиной комнате. С тревогой в сердце я заходил к дочери, но никого чужого не обнаруживал. Надя спала и улыбалась во сне. Раньше мне и в голову не приходило любоваться моей малюткой.

Когда глаза привыкали к темноте, я внимательно оглядывал комнату. Кроме нас с дочерью здесь никого не было, но что-то мне подсказывало, что это не совсем так. Сон настигал меня за ночным бдением у Надиной кровати, а наутро я просыпался на полу, дрожа от липкого пота.

Всё настойчивее я выпытывал у Нади ее маленькую тайну, но она ничего не могла мне рассказать. И это сводило с ума еще больше. Говорить об этом с Иришей мне не хотелось.

В Интернете я искал признаки навязчивых состояний. Не для того, чтобы помочь себе избавиться от паранойи. Мне хотелось найти список симптомов, которых у меня не было, и убедиться, что я не болен и вполне нормален. Я не преуспел.

Ириша, конечно же, заметила со временем, что со мной творится неладное. Ее раздражала моя душевная неуравновешенность. Скандалить она не любила, а вот запираться в нашей спальне, вынуждая меня ночевать на диване в гостиной, очень даже могла. Поэтому в один прекрасный вечер мне пришлось туда перекочевать.

Я злился на жену, обвинял ее в непонимании. Но до серьезного выяснения отношений не дошло – она предпочла сделать вид, что меня вовсе не существует. Она каждый день занималась своими обычными делами, но теперь ходила по дому с видом, будто я пустое место. Я отвечал тем же. И это взаимное игнорирование могло бы длиться еще очень долго, если бы не новые странности.

Я уже говорил, работа всегда отнимала у меня много времени. Этот цейтнот в итоге привел к тому, что я фактически выпал из жизни Ириши и Нади. И когда они, будто сговорившись, обе поставили на мне крест, это заставило меня задуматься о том, как я жил раньше и что успел упустить.

И ладно бы это была типичная размолвка, из таких, которые переживает любая семья. В нашем случае всё было иначе. Мои домочадцы действительно меня не замечали.

Я мог обратиться к Ирише или Наде с каким-то вопросом, но они не слышали меня. Я хотел, бывало, в порыве нежности или от осознания вины обнять жену, но она резко вставала и уходила куда-то, а мои руки беспомощно повисали в воздухе. Дочь больше не здоровалась со мной, не улыбалась мне, смотрела в мою сторону, но будто сквозь меня. Я молчал и злился, сдерживая в себе ярость. Ничего, думал я, они образумятся, надо дать им время.

***

Я ошибался. В собственном доме я остался один на один с тенью, прятавшейся в темных углах шкафов и за книжными стеллажами. Она выглядывала из-под ванны и тянула руки к Наде. Она ползла из-под кровати и нависала над Иришей, словно неумолимый рок. Она шуршала на антресолях, и мне казалось, что я слышу ее мерзкое хихиканье.

Ей нравилось морочить мне голову и притворяться тенью от телевизора, ножки стола или даже тенью моей жены. Благодаря страху я безошибочно мог угадать, где она таится, кем становится, в каком направлении скользит. Я не солгу, если скажу, что даже слышал, как она ползет по стене за диваном или шкафом, дразня и насмехаясь надо мной.

По ночам она включала свет на кухне и шумела в холодильнике. Я вставал с дивана, медленно крался по коридору и застывал за углом, еще не зная, что намерен делать. Тень чавкала и шуршала этикетками от сладостей, жадно поглощая нашу еду. Когда же я решался заглянуть на кухню, то никого не обнаруживал: свет горел, дверь холодильника была открытой.

Со временем тень осмелела и всё чаще нарушала мой душевный покой своими появлениями. Во время одной бессонной ночи, я спиной почувствовал движение позади. Я зажмурился и стиснул рот рукой, чтобы не закричать, пока в гостиную входило нечто, чему нет имени, у кого нет формы и что вообще не должно было даже существовать. Оно стояло на пороге, молча, не производя ни единого звука. Затем оно сделало шаг, еще, медленно ступая по ковру. В тишине вкрадчивые шаги незваного посетителя казались оглушительными. Я сходил с ума от ужаса, но не смог заставить себя обернуться, включить свет и посмотреть на вошедшего. Я не встал даже тогда, когда оно прошло мимо моего дивана, легонько потянуло дверь спальни, где спала Ириша, зашло внутрь и закрыло дверь за собой. Страх не давал мне шелохнуться до самого утра, пока первые лучи солнца не заглянули в комнату.

Я позвонил на работу и сказал, что заболел. Когда Ириша с Надей ушли, я всё еще лежал на диване в оцепенении, перебирая в уме ворох различных мыслей, одна бредовее другой. Никогда прежде мне бы не пришло в голову, как это тяжело, когда близкие отворачиваются от тебя. Лишенный привычных атрибутов – общения с женой и ребенком, участия в семейной жизни, обсуждения бытовых вопросов, – я словно перестал быть человеком.

Весь день я пролежал на диване, не чувствуя ни голода, ни жажды, только необъятную пустоту. Лязг ключа в дверном замке вывел меня из задумчивости.

Я вскочил и побежал в коридор встретить свою семью. В последнем порыве любви и надежды я протянул руки им навстречу, рыдая и моля о прощении. Ириша не видела меня. Я подбежал к ней за доли секунды. Однако мои руки обняли воздух, я потерял равновесие и по инерции впечатался в дверь. Не сразу до меня дошло, что неким немыслимым, чудовищным образом я прошел сквозь Иришу, будто вовсе не обладал материальной оболочкой.

Это был больше, чем шок. Я бегал по квартире и кричал, пытаясь привлечь внимание жены. Она не слышала меня. Когда она зашла в ванную, чтобы умыть лицо, я подошел сзади с запиской, которую приложил к зеркалу прямо перед ее носом.

Милая, ты меня видишь?

Но Ириша мазала лицо увлажняющим кремом, глядя на себя в зеркало, и моя записка, казалось, никак не загораживала ей обзор.

Нади я также не мог коснуться. Мои руки проходили сквозь ее маленькое тело, и тогда импульсы холодного электрического тока пробегали по всему моему существу. Меня сводили судороги ужаса. Крик исказил мое лицо, но никто не слышал его и никто на него не отвечал. Меня лихорадило от горячечного бреда. Его кульминацией стал приход существа, что родилось в Надиных детских фантазиях и теперь было реальнее самого отвратительного кошмара. Оно вошло ко мне домой, открывая дверь ключом точно так же, как я проделывал это тысячи раз, возвращаясь с работы. Оно встало на пороге, и яркий свет превратил его в темный силуэт с давно знакомыми чертами. Когда я с криком бросился в гостиную, не в силах смотреть на вошедшего, от меня всё же не укрылось его полное, безобразное и болезненное сходство со мной.

— Эй, семья, я дома!

Я не видел, но слышал: оно играло с моей дочерью, ее смех эхом отражался по всему дому. Оно ужинало вместе со всеми, говорило моим голосом, смеялось моим смехом, но было во всем неуловимым образом лучше. Оно было мной, но таким правильным, таким идеальным я никогда не смог бы стать. То, что оно являлось Надиным таинственным воображаемым другом, не вызывало у меня сомнений. Но как воображение ребенка могло создать нечто реальное и как всё это стало возможно? Я всё еще верил, что с моей головой просто не всё в порядке, что работа свела меня с ума и теперь я не вполне ощущал собственное существование, как если бы стал жертвой берклианского кошмара.

Когда же эта тень вместе с моей женой вошла в гостиную, я юркнул под диван, сворачиваясь трубочкой, вжимаясь в пол, почти сливаясь с его поверхностью. Это существо вызывало во мне непреодолимый ужас одним только намеком на то, что я могу его увидеть. И я затаился.

Всю ночь из спальни доносились стоны Ириши. Но даже тогда я продолжал прятаться, сливаясь с мраком темных уголков дома. Мои шаги были аккуратны и бесшумны, движения плавны и легки.

Изо дня в день я следил за Иришей и Надей, пытаясь достучаться до них. Мне мешало присутствие самозванца, моего двойника, который вел себя как хозяин в моем же доме. Я скрывался от него под ковром, сливаясь с паркетом и пылью. Я тянул руки к дочери, но тут же уносился в ящик с ее игрушками, если слышал шаги в коридоре. Мне приходилось воровать еду из своего же холодильника и быстро всё съедать, чтобы существо из тени случайно не заметило меня.

Ночь позволяла мне более свободно перемещаться. Все ложились спать, и я незамеченный проникал в спальню. Мне хотелось увидеть, что творилось с Иришей. Стараясь не глядеть на того, кто лежал рядом с моей женой, я тонкой пленкой накрывал ее тело, просачиваясь внутрь нее, становясь одним целым с ее внутренностями и кровью. В ее голове я видел лишь отражение счастья и покоя, которые она испытывала. А еще любовь к этому существу, которое даже не было человеком.

Точно так же я проникал в Надю, слушая, как мерно бьется ее сердце, как ровно вздымается грудь, когда она дышит, как беспокойно бегают глаза под закрытыми веками и видят недоступные мне сны.

А потом я понял, что со мной происходило всё это время. Решение появилось само по себе и казалось логичным.

Я прошел на кухню и пустил газ из всех конфорок. Захватил коробок спичек, прошел в спальню и стал ждать, уткнувшись спиной в стену, наблюдая за спящими в постели. Никакие чувства не волновали меня, ничто не могло вызвать во мне ни малейшей эмоции, потому что я очень сильно устал.

Когда запах газа можно было ощутить по всей квартире, я бросил последний взгляд на Иришу и мысленно послал ей воздушный поцелуй. Затем зашел на кухню, сделал глубокий вдох, подумал о том, что моя настоящая семья осталась где-то далеко, совсем в другом месте или реальности, и чиркнул спичкой.

Взрыв вынес меня из квартиры. Мое тело падало вниз из окна, стремительно пролетая этажи. Падение никак не отразилось на восприятии. Мои волосы горели, одежда горела, но я не чувствовал ничего. Я поднял взгляд и увидел, что существо, неотличимое от меня, стоит в окне спальни. Пламя рвалось наружу и пожирало мой дом. Оно стояло и смотрело на меня; в его глазах, которых я не видел, наверняка можно было найти лишь пустоту, из которой оно и пришло, которой оно являлось.

Вскоре истошные вопли заполнили всё вокруг. Среди этих криков мне чудились голоса Ириши и Нади, но я стремительно уходил прочь от пожара, прочь во мрак ночи к моему настоящему дому, затерянному где-то в ином месте, измерении или мироздании. Я верил, что там я найду и наконец-то вернусь к семье, частью которой всегда был и о которой мог теперь позаботиться так, как они того заслуживают.

[кисюня]

Спасибо за страшилки .Зая!

[мишаня]

 

[Декабринка]

Очень страшные...читая про Машку плакала..

[МарисолькА]

Декабринка, кисюня, мишаня,  спасибо

[Добробабушка]

Маруся спасибо    оч. понравилось  ...

[Eva15]

Посмотреть

[Татьяна]

Маруся спасибо    оч. понравилось  ...

Мне тоже!!! 

[МарисолькА]

Добробабушка, Eva15, Татьяна,  спасибо 

[Ленуша]

 

[МарисолькА]

Ленуша, 

[Виктория А]

МарисолькА,

Посмотреть

[МарисолькА]

МарисолькА, (Анимашка удалена из цитаты.)

Спасибо