Нехорошее кладбище

[серебро]

19

Мои родители и их родители - все родом из Воркуты. А я до пятнадцати лет города этого не видел, потому что меня туда не возили и всячески отговаривали от визитов к старикам -бабке с дедом, - живших там до самой смерти.

 «Почему ты так ненавидишь свой город?» - удивленно приставал я к маме. А она рассказывала, что рядом с шахтой, где работали почти все мужчины из округи, было старое кладбище, наводившее ужас на местных обитателей. Якобы там видели мертвецов, покидающих свои могилы прямо на глазах у пришедших навестить покойных родственников воркутинцев.

 Мой дед, отец моей мамы, который в 1930-х годах мальчишкой жил по соседству с этим кладбищем, божился, что сам видел «выходцев с того света». Однажды, буквально за день до Крещения, в морозную январскую ночь восставшие усопшие колонной прошествовали через поселок шахтеров - так он утверждал. И трупный запах стоял на улице целый день.

 Конечно, я не верил этим россказням, полагая, что дед мой выжил из ума, а маленькую девочку - матери было лет десять, когда он ей рассказал эту чушь, - напугать легко. Однако мама настаивала, что все это - правда. И утверждала, что ее родной брат тоже был свидетелем жуткого случая. Они как-то с ребятами из соседнего дома гуляли вечером у ограды кладбища, и в это время вышел из ворот человек-странный, даже страшный, бородатый, в лохмотьях: прошел мимо них, шаркая какими-то драными обносками, напоминавшими валенки, повернул за угол.

 Дети бросились за ним - дразниться стали, дураки. А он оглянулся, погрозил им палкой и просто растворился в воздухе, исчез. В тот же миг ребятишки почувствовали страшный порыв ветра, словно ураган начался... Их разметало по дороге, один пацан здорово повредил при этом ногу, другому оторвавшейся веткой дерева расцарапало в кровь лицо, а девочки покатились по земле, как горох, и заверещали от страха.

 «Ну и что? - пожимал я плечами в ответ на мамины попытки произвести на меня впечатление. - Подумаешь, сильный ветер! Это бывает. И человек в лохмотьях - это ж необязательно мертвец. А что исчез, так вас, сорванцов, испугался, спрятался». Но, по словам матери, было что-то жуткое в той фигуре и в ее исчезновении - не может человек просто растаять в воздухе. «Да и многие у нас видели эти прогулки покойников.

 Мне не веришь,у кого хочешь спроси!»-мама не хотела сдаваться. «Что ты мне все каких-то очевидцев приводишь? А ты сама?» -нарочно злил ее я. «Нет, я не видела, слава богу! - мама крестилась испуганно.  Но знаю многих людей, которым доверяю и которые сталкивались с нечистью этой. А один парнишка из нашего двора от ужаса с ума сошел -навсегда! Так и не выправился потом... Его такой мертвец подкараулил и набросился на него...

 И вот интересное совпадение, я в ту самую ночь, когда на него покойник напал, заметила необычный яркий свет в небе - что-то вроде северного сияния, но не совсем сияние. Чудно! В наших местах его отродясь не было. Все же мы не на Северном полюсе живем... И в школе нашей происходили странные вещи: по ночам в гулких коридорах слышались чьи-то шаркающие шаги, раздавались невнятное бормотание и жалобные стоны. Это нам сторожиха баба Маня рассказывала».

 «Пьяница, небось, была эта ваша баба Маня!» - подзадоривал я маму. «Да ну тебя... Она в эскадрилье «Ночные ведьмы» воевала! Орден имеет. Какая она тебе пьяница!» Неудивительно, что моя мама, когда вышла замуж за отца, тут же из «нехорошего» поселка в Воркуте уехала навсегда. Ни разу не порывалась навестить родителей. К нам-то бабка с дедом приезжали часто, а вот мама к ним - ни-ни. И меня они на каникулы к старикам не пускали.

 Я страшно завидовал своим друзьям-одноклассникам: ну все, как лето - к бабкам едут в деревню. Их рассказы завораживали меня: там были приключения, драки и походы с ночевкой, купание и полная вольница! Одним словом, свобода! А я как проклятый сидел все лето в городе, в лучшем случае меня везли на море, и то всего на пару недель...

 Когда же мне стукнуло пятнадцать, я устроил жуткий скандал и потребовал, чтобы меня отпустили к старикам. Родители долго сопротивлялись (точнее - сопротивлялась мама), но в итоге уступили. Где-то в середине июня меня отправили поездом Киров - Воркута. Сутки я наслаждался путешествием, потом оказался на центральном вокзале Воркуты. Маленький, старый, провинциальный, но довольно чистый. Из центра города на маршрутке отправился в поселок Северный к старикам. Воркуту нашел я городом унылым, мрачным. Тут и никакого кладбища с выползающими из-под земли зомби не нужно - без того пейзаж апокалиптический.

 Бабушка с дедом меня встретили радостно - все же единственный внук! Я тоже был очень рад старикам, однако, когда они повели меня в запущенный двухэтажный дом, окруженный какими-то покосившимися сараями и ржавыми гаражами, несколько скис: не знал, что люди еще живут так в наше время - ну не видел я бараков! Город этот, надо сказать, окружен целой системой пригородов - в основном поселков при шахтах. Их было раньше полтора десятка, а в момент, когда я приехал в Воркуту, осталось всего пять, остальные поселки смотрелись мрачными призраками среди голой тундры...

 Честно, я уже и не рад был, что приехал. Чем тут можно заниматься? Как отдыхать? Как вообще жить можно?! Хоть пиши родителям: «Забирайте меня!» Назавтра, впрочем, нашлась мне компания - пара ребят моего возраста, и перспектива провести тут две недели перестала казаться такой мрачной. Тем более что я, признаюсь вам, мечтал попасть на кладбище, о котором слышал столько «страшного».
 
 Мне до смерти хотелось там побывать и главное - пофотографировать! Вдруг повезет, думал я, и кто-то с того света покажется мне! Эти снимки сделают меня знаменитым! Дурак, конечно, но и лет-то мне было всего пятнадцать. Хотелось острых ощущений, как любому мальчишке. Я попросил моих новых друзей устроить мне экскурсию на кладбище: мол, наслышан о всяких чудесах! Они   пожали плечами: до него тащиться три километра. Не лень, так сходим...

 И вот пришли мы на то самое литовское кладбище. Собственно, оно не только литовское, хотя самая приметная его могила - памятник какому-то князю с надписью на литовском языке: «Мать-Литва плачет о тебе». Да, в здешнем «Воркутлаге» их было много - сынов, по которым плакали Литва, Латвия, Эстония и Западная Украина...

 Этот ад прошли десятки тысяч человек с территорий, занятых в 1939 году, а потом сюда же стали отправлять немцев - нет, не пленных, а вполне преданных СССР, только с началом войны все они превратились во врагов. Среди друзей моего деда, кстати, был литовец по имени Эдгар - его предки попали в Воркуту по этапу, а освободившись, остались там жить. Сам же Эдгар родился уже в Вильнюсе, но каждый год приезжал в эти суровые края за Полярным кругом, чтобы положить цветы на родные могилы.

 Таких историй в этом городе сотни, тысячи... Но у этих узников все же были могилы, а сколько людей остались просто брошенными лежать в мерзлой земле под снегом и ягелем! Что ж тут странного, если подумать, в том, что эти души не знают успокоения. И ходят их призраки по вымирающему городу, и ищут своих палачей... А может, тех, кто остался из их родни, чтобы напомнить о себе? На кладбище я увидел множество православных крестов рядом с католическими. А став взрослым, прочел столько трагических историй простых русских мужиков, священников и учителей, рабочих и врачей, здесь погребенных!

 Тогда же, в пятнадцать лет, я с упоением слушал, как один парнишка из новых моих знакомых рассказывал о том, как расширяли шахту в поселке Юр-Шор. Просто перекопали соседнее кладбище, сминая ковшом экскаватора черепа и кости похороненных здесь несчастных. Вот же люди! Им все нипочем! Они и покойников готовы выбросить на помойку! А ведь там лежали не только политзаключенные, но и вольнонаемные и местные - вполне возможно, родственники тех, кто колесами грузовиков крошил эти кости в прах.

 Вот когда кладбище потревожили, и начались видения у местных. Или вернее, стали мертвецы выходить... Надо полагать, таким образом они покоя требовали, а может, справедливости. Испокон веков существовала традиция хоронить усопших в стороне от жилья и уважительно относиться к погостам. Наши предки знали, что разорение кладбища может навлечь беду. А мы забыли. И потому на себя надо пенять, а не на призраков, которые пугают нас.

 В конце 40-х годов прошлого века местный шахтер получил срок за то, что рассказал о призраках, что явились к нему под землей. Его тут же в каталажку-за попытку сеять панику и распространять враждебную идеологию. Хотя какая у тех привидений идеология?! Они точно не создавали контрреволюционной группы, не выведывали секретной информации о тоннелях шахты и не готовили терактов...

 Звали того шахтера Иван Храпов, он был дедом одного из парней, что рассказывали мне эту историю. И отсидел он до 1953-го, до самой смерти Сталина. А последний случай появления покойников приключился здесь в начале 60-х годов прошлого века, на танцах в местном клубе. Когда сторож, проводив всю молодежь по домам около полуночи, стал запирать двери, вдруг кто-то стал душить его.

 Сторож был, несмотря на возраст, мужик здоровый. Он извернулся и сам схватил нападавшего: но тут же и одернул руки. Да еще и удар едва его не хватил! Перед мужиком стоял бледный как полотно труп-именно труп! У него были пустые глазницы и почти сгнившая кожа на щеках. Мертвец угрожающе скалился пустым ртом.

 Бедный старик пустился наутек с диким воплем, а утром уволился с работы и больше в тот клуб не ходил - ни ночью, ни днем. А вот молодежь, услышав его рассказ, стала там дежурить чуть ли не круглосуточно-смельчаки! Выпьют для храбрости и давай с шутками-прибаутками вокруг клуба ходить. На третью, что ли, ночь один из этих парней увидел полупрозрачную фигуру человека, но другие заметить ее не успели, а потому решили, что он портвейна просто перебрал.

 Почему после 1960-го не приходят пугать воркутинцев покойники? Думаю, потому что примерно в то время бывший политзаключенный Юр-Шора установил на кладбище первый памятный знак, общий для всех погибших. Мама моя, во всяком случае, именно так и говорила: «Перестали гости с того света к нам ходить, успокоились, видно, им этот знак уважения понравился». Я видел, кстати, этот простой деревянный столб, укрепленный в основании бетонной подушкой, на которой выдавлены цифры «1953».

 А позже, в 1992-м по-моему, воркутинский «Мемориал» вместе с бывшими политзаключенными из Литвы, Латвии и Эстонии водрузили на кладбище еще один деревянный памятный крест с табличкой: «Вечная память погибшим за свободу и человеческое достоинство». Это уж точно понравилось тем, кто лежит в мерзлой здешней земле: память и достоинство - именно то, чего они так долго были лишены.

 Александр СОЛДАТЕНКОВ, г. Киров

[серебро]

Люди ужасающе эгоцентричны. В большинстве своем кого ни спроси, практически каждый будет колотиться с пеною у рта в категорическом убеждении исключительного одиночества нас во Вселенной, приводя научные доказательства сему и в кровь расшибая все «псевдонаучные» предположения о чем бы то ни было ментально-потустороннем. У меня лично на сей счет была своя точка зрения: я допускала возможность существования чего-то, но задумывалась об этом ввиду занятости крайне редко. Так что ярым мистиком или исключительным скептиком я не была, скорее, я была глубоко безразличным жителем этого мира, иными мирами не замороченная. Утро мое начиналось с мысли о работе и лошадиной дозе кофе, а не об обитателях тонкого мира. Утра эти были близнецовыми. Кофе, впрыгивание в одежду, водружение в автомобиль и погружение в рабочий процесс.

В одно такое утро мартовским вторником меня разбудил не будильник, а звонок моей коллеги, печальным голосом сообщавшей мне о кончине нашей главного бухгалтера. Весть меня расстроила, но не удивила: Инна Александровна болела раком двенадцатиперстной кишки, и кончина ее была предначертана еще в декабре, когда врачи развели руками. На работе все только и говорили, что о траурном долге коллег — венках, финансовой помощи и прочей дани памяти, после чего день пошел своим чередом — живым, как говорится, живое.

Похороны были в четверг. Ветреный март, снежно-слякотная шаль на кладбищенских дорожках, серое низкое небо. В этом году март выдался совершенно дрянным — полным филиалом февраля, за исключением пронизывающих ветров. Похоронная процессия была скромной. Коллег было больше, чем родственников. Прощание прошло стремительно: дань холоду куда выше дани памяти, увы, но подхватить пневмонию или даже насморк никому совершенно не хотелось.

После погребения я двинулась к машине, погрузившись в размышления о тщете сущего и неотвратимости кончины. Проходя мимо кладбищенской часовни, я заприметила фигуру на самой первой линии захоронений, той, что прилегает к стене часовни. Фигура меня удивила. Стоял ребенок, маленький, лет шести-семи. Среди скорбящих я его не видела, а помимо нас на кладбище была всего одна процессия, но совсем малочисленная, и там были только старики. Ребенок смотрел в мою сторону, но лицо его было сокрыто огромной шапкой, поэтому проследить взгляд не удалось. Может, нищий с паперти? Да, вероятно.

Я зашла в церквушку. Поставив свечки и кратко поговорив со священником, я вышла и, повернув было к кладбищенскому выходу, вдруг заприметила того же ребенка — он стоял теперь за могильной плитой недалеко от выхода. Теперь он был виден совсем хорошо. Это был, как я уже говорила, мальчик. Голову венчало нечто, когда-то бывшее шапкой желтого меха, а ныне сбитый в монолитное мочало, огромный грязный мохнатый горшок грязно-бурого цвета; оно так внушительно было по размерам, что совершенно скрывало лицо ребенка. Верхней одеждой служило пальто — возможно, это была парка: фасон, равно как и цвет, угадывался весьма отдаленно — нечто буро-зеленое. Вся одежда была с чужого плеча, а штаны были просто огромные, они гармошкой собирались внизу и были выношены до крайности. Он всё так же смотрел на меня — хотя и не видела его глаз, но чувствовала его взгляд на себе. Я окликнула его, он не двинулся. Тогда я решительно пошла в его сторону. Тут стоит отметить, что хотя я являлась особой мизантропичной, мое пренебрежение никогда не распространялась на стариков, детей и животных. Я не выношу, когда люди равнодушны к тем, кто слабее. Мне было жалко мальчишку. Он явно был попрошайкой, возможно, беспризорником или из семьи алкоголиков.

— Мальчик, возьми деньги, — сказала я, параллельно извлекая кошелек из сумки.

Мальчуган не двинулся и только медленно качнул отрицательно головой.

— Могу тебе чем-то помочь?

— Кушать.

Он не попрошайка, он был голодным и замерзшим малышом. Что-то заныло у меня внутри (вероятно, редко участвующее в моей жизнедеятельности сердце).

Я судорожно стала перебирать варианты кормежки и поняла, что кроме церковных просвирок в данном квадрате ничего съестного изыскать не получится. В сумке валялась только жевачка, что отпадало как вариант. Но по дороге я видела небольшой магазинчик на остановке — там-то точно будет еда.

— Эй, малыш, идем со мной, сейчас что-нибудь придумаем, — выдавила я максимально приветливым тоном.

Он слегка кивнул и пошел к выходу. Я, приняв это за согласие, ускорила шаг и нагнала его. В ту минуту, как мы поравнялись, мальчик вдруг взял меня за руки. Окоченелые пальцы больно вцепились в мою ладонь — какая же холодная была эта рука! Должно быть, он до костей промерз.

Моя машина стояла у самых входных ворот. Я поторопилась открыть заднюю пассажирскую дверь и помогла моему маленькому спутнику забраться на сидение. Когда я закрывала дверь, взгляд невольно упал на ноги малыша. До этого не могла их видеть, так как они были сокрыты от меня складками штанов. Я увидела ноги.

Мальчик был бос. Белые, как снег, ступни. Все это время он стоял босиком в снегу. Меня взяли ужас и злость. Как такое может быть, почему с ребенком так поступает мир взрослых?!

— Где ты живешь? — спросила я.

— Здесь, — его голос звучал тихо и низко, как-то не по-детски холодно и отрешённо. Односложность ответов тоже удивляла, но в его ситуации, вероятно, состояние ступора вполне нормально.

Я быстро села в машину, врубила обогрев на +32 градуса и понеслась в сторону магазина. Я то и дело поглядывала в зеркало заднего вида, силясь рассмотреть его лицо или хоть бы его часть. Тщетно. Вдобавок малыш молчал — ни слова, ни звука. В шоке, помыслилось мне.

Когда мы подъехали к магазину, я, глядя в зеркало, спросила, что он любит и что ему купить, но он промолчал, пожав плечами.

— Подожди в машине, погрейся, я сейчас вернусь.

Я стояла в магазине, набирая все подряд от беляшей до коробок молока, но что именно я беру, не видела, в голове носились мысли, что произошло с мальчуганом, как ему помочь. Оплатив два пакета снеди, я понеслась к машине. Открыла дверь и оторопела: пусто. Машина была пуста, на заднем сидении никогошеньки. Смылся. Но куда? Ведь, по его словам, он живет в районе кладбища, а мы уехали достаточно далеко по меркам пешехода. Я расстроилась и растерялась. Решила проехать обратно — вдруг он идет вдоль дороги? Но в вечерних сумерках я никого не нашла, как ни искала. Вернувшись домой, я, очень расстроенная, легла спать.

Следующий день был насыщен делами, и я забыла о босоногом мальчишке. Замотанная и усталая, я вернулась домой и никуда не пошла вопреки правилам пятницы. Поужинала и завалилась спать.

Я редко встаю ночью, обычно походы в туалет, жажда и прочие нужды меня до утра не беспокоят, но в ту ночь я проснулась и лениво поплелась в туалет. Тут самое время сказать о планировке моего жилища. Туалета у меня два, один рядом со спальней, но с бачком приключилась какая-то беда, и мне приходилось пользоваться гостевым. Дабы до него дойти, нужно было выйти в коридор и пройти мимо входной двери. В полусне я дошла до туалета, а вот обратно возвращалась уже вполне проснувшись. Я поравнялась со входной дверью, и что-то, увиденное боковым зрением, мне показалось не таким. Посмотрев на дверь, я замерла. Ручка медленно и без звука опустилась и так же медленно вернулась на положенное место. Я было подумала, что это мне спросонья мерещится, но в это мгновение все повторилось. Кто-то там, в подъезде, медленно дергал ручку. Часы показывали 2:43, в моем подъезде имелся консьерж. Кто это? Мой бывший? Воры? Кто-то ошибся дверью? Все эти вопросы легко можно было развеять, ведь у меня имеется глазок, казалось бы — подойди и посмотри. Но какое-то чутье, предчувствие, интуиция, как ни называй — это что-то сразу дало мне ответ, что это нечто плохое, очень плохое. А тем временем ручка продолжала свое движение вверх и вниз. В этот момент я, крепко жалеющая, что живу одна, собрав мужество и скепсис в кулак, уверяя себя, что это кто-то из соседей после пятничной гулянки ошибся этажом (дело в том, что на моем этаже всего две квартиры, во второй идет ремонт уже полгода, там никто не живет), подошла к глазку и, затаив дыхание, глянула.

Я забыла, что дышать всё же нужно. Меня охватили ужас и чувство нереальности. Там, под дверью, стояла маленькая фигура в грязно-желтой шапке со снежно-белыми босыми ножками. Это был тот самый ребенок. Как? Как он мог быть здесь?

Он не двигался. Просто стоял.

Я отпрянула от двери. Может, сон? Я ощупала себя, глянула в громадное, во весь рост, зеркало. Нет. Не сон. Это я, с бледным лицом и округлившимися от ужаса глазами. Тем временем ручка снова пришла в движение, но на этот раз к этому прибавился стук. Легкий стук, как кулаком в дверь. Я снова вытаращилась в глазок. Стоит. Все там же, а от лифта до двери тянется цепочка мокро-грязных следов.

И тут случилось то, что развеяло все мои надежды на сон или какой-то розыгрыш. Маленький гость вдруг резко поднял голову и впервые посмотрел мне в глаза, точнее, в глаз. Большие белые глаза уставились на меня, не мигая. Они были просто белые, ни склеры, ни зрачка, как будто их начали рисовать, но нарисовали только контур. Этот невидящий взгляд уперся в меня. Он знал, что я вижу его, и знал, что я в ужасе. Лицо его было каким-то беловато-серым и сморщенным, как старое или высохшее, рот был непомерно велик и лишен губ. Только какая-то синева и неровное очертание вокруг. Он глядел на меня и вдруг резко склонил голову и прошептал:

— Кушать.

Рот этот вдруг открылся так, как это бывает у змей или крокодилов, то есть стал непомерно огромен, как будто нижняя челюсть вообще не связана с верхней. Обнажились обломки зубов; зубы были человеческие, но как будто обломанные или отгнившие.

Потом он схватился за ручку и, продолжая смотреть на меня, начал снова дергать ее. Я отшатнулась. Пятясь и спотыкаясь, я нащупала выключатель, но свет не загорелся. Я, больно ударившись о косяк, влетела в спальню, схватила телефон, чтоб позвонить хоть кому-то, но он был отключен. Просто не реагировал ни на что. Вечером он стоял на зарядке, значит, батарея не могла сесть. Сломался? Но он новый, что за ерунда?..

Выключатель всё так же беспомощно щелкал. Из коридора я слышала стук в дверь. Такого страха и отчаяния я не испытывала никогда. Я стала шарить глазами по комнате в ужасе и панике, и вдруг взгляд мой упал на балконную дверь. Я же всегда зашторивала окна — у меня большие окна и очень большой балкон, утреннего солнца я не люблю, посему шторы у меня плотные. Получается, вечером я выходила курить перед сном и по какой-то причине не зашторила окон? Понимая, что это физически невозможно (у меня пунктик на почве штор), я уставилась в дверной проем. И теперь в блеклом свете луны я отчетливо видела весь балкон и нечто темное в отдаленном его углу. Это нечто двинулось к балконной двери, и тут я снова увидела его. Мальчик или, точнее, то, что сперва показалось мне мальчиком, подошло к двери и, положив руки на стекло, толкнуло дверь. Она была заперта. Тогда он вновь возвел на меня эти свои глаза. От страха и паники я впала некое подобие ступора. Ни кричать, ни двигаться, ни говорить я попросту не могла. Вместо этого я только силилась втянуть воздух, который будто выкачали из комнаты, и легкие мои будто сдавил колючий ледяной трос. Мне показалось, что я упала лицом в снег и не могу вдохнуть, ощущая его удушающий холод. Я не могла отвести взгляда от окна и глаз за ними. А он вдруг вновь разинул свой безразмерный черный рот и протянул:

— Кууушать...

И вот это «ууу» он протянул так низко, будто какой-то инструмент вроде трубы. Этот гортанно-низкой звук вызвал во мне такой животный ужас, что окончание «шать» я слушала уже сквозь пелену. Я отключилась.

Пришла в себя я на полу у кровати. Рядом валялся телефон. Он был включен и заряжен полностью. Убеждая себя, что это сон, я уставилась на балконную дверь. Сперва все вполне подтверждало версию сна, но подойдя ближе, я увидела отпечатки двух маленьких рук с обратной стороны двери. Последняя ниточка здравого смысла оборвалась где-то в воспаленном и съежившемся от страха мозгу. Что думать, я не знала. Обследовала балкон, обнаружила грязные засохшие следы ног. За входной дверью было то же самое. Что делать и куда бежать, я не знала. Знала только, что если буду активно распространяться на сей счет, сильно рискую загреметь в психиатричку. Стала вспоминать все сначала. Прокрутила все происходившее в голове — картина вышла странная, но, как говорится, что имеем... Из информации, полученной от моего страшного немногословного гостя, я точно узнала только две вещи: что он голоден и где он живет. Живет?! Но он не живой — это я тоже могла утверждать вопреки здравому смыслу. Его холодная рука была вовсе не замерзшей, а мертвой. Изнутри ладошки не шло привычное тепло, она была как льдинка, а белые, как снег, бескровные ноги были ногами мертвеца.

Эти мысли роились в моей голове, когда я уже неслась по трассе в строну знакомого мне кладбища. Я не знала, кто он и зачем он ко мне приходил, но знала, где я его подобрала... или это он меня нашел?

Я повернула на указателе. Съезжая на прямую, ведущую прямиком к кладбищенским воротам дороге, я закономерно скользнула взглядом по зеркалу заднего вида. На заднем сидении был мой маленький преследователь. Теперь он смотрел на меня своими пустыми, как мартовское небо, глазницами. Они глядели через зеркало, через мое лицо, смотрели прямо в мою душу, сея леденящий страх и только чудом не заставив меня слететь в сугроб. В следующую секунду, когда я выровняла машину, его уже не было.

Оцепеневшая, с трясущимся руками, я влетела в кладбищенскую часовню. Батюшка встретил меня с изумлением. Мой сбивчивый лепет он разобрал не сразу, но выслушал внимательно и молча. Когда я умолкла, начал говорить уже он:

— Это произошло, когда здесь служил еще отец Алексий, в начале 90-х. Времена тогда, сами знаете, были тяжелые. Много всего было. Многие нуждались, паперть тогда здесь была внушительная. Детей много, беспризорники, у кого-то родители алкоголики, кто-то из дома убежал. Никто не помнит, когда появился здесь Малёк — вроде осень была, — откуда он и сколько лет ему, есть ли у него родители аль нет. Не знали, потому что Малёк не говорил, точнее, говорил он, но только несколько слов — «кушать», «мама», «спасибо». С таким нехитрым словарным запасом и побирался Малёк. Деньги он всегда приносил отцу Алексию, помогал в притворе, а тот кормил его и давал ночлег. Так и прижился мальчишка. Смекалистый, белокурый и синеглазый мальчонка, всегда готовый помочь. Прихожане и посетители кладбища часто просили его за скромное вознаграждение то траву на могилке прорвать, то цветы старые и венки убрать. Только однажды пропал Малёк. Как появился, так и пропал. День нет, два нет, неделю нет. Отец Алексий всю округу оббегал, все местные его искали своими силами. В милиции заявление не приняли — нет, говорят, не до того, удрал ваш бездомник, весной вот повеяло, вот он и удрал. А отец Алексий возмущался — какая, мол, весна, снег, мороз, марта начало... Но так ничего и не добился. Долго искали, но через пару недель, решив, что Малёк подался на вольные хлеба в город, поиски прекратили. А в мае-апреле пришел к Алексию милиционер. Нашли, говорит, Малька вашего. В лесу мужик какой-то нашел тело ребенка. Вызвал наряд. При осмотре постановили, что мальчик замерз. При жизни был истощен. Телесные повреждения в виде черепно-мозговой травмы, частичное отсутствие зубов от удара, перелома правой ноги и двух правых ребер. Это дало возможность утверждать, что ребенка сбила машина. Дойти до этого места сам мальчик не мог. Вероятно, сбивший его водитель завез ребенка в лесополосу и бросил. Мальчик пытался выйти из леса, но сильные травмы, голод и холод не дали добраться до трассы. Хоронил его отец Алексий на этом самом кладбище возле северной стены часовни. Но вот что странно — через пару месяцев пришел в милицию человек. Глаза впалые, бегают, руки трясутся. Мне, говорит, признаться нужно. Я ребенка убил. Оказалось, это тот самый водитель. Был на кладбище, брата могилу навещал. Зашел в кафе — раньше тут неподалеку кафе было. Выпил, так сказать, поминальных стопок, много стопок, потому как местные мужики подсели, беседа, компания... Когда вышел, был вечер уже. Он в машину сел, да спьяну от дороги отвлекся, как мальчика на обочине задел, сам не знает. Только снес он его на полном ходу. Вышел, смотрит — мальчик лежит, не шевелится. Он его взял, а тот шепчет что-то, прислушался, а он тихо так: «Кушать, кууушать». Кулачок разжал, а из него монетки посыпались. И все. Говорит, подумал, что умер. Смекнул, что за такое его точно посадят, а что пьяный, так и надолго. Вот и решил его в лесополосу сбросить, чтоб не нашли. Только вот стал он к нему приходить. Сперва во снах. А потом, говорит, ночью, только уже как живой. Стоит и смотрит. А теперь, мол, даже днем покоя нет. Везде и всегда то сам мальчик, то следы его. Не могу, говорит, делайте, что нужно по закону, только бы больше не мучиться так. Отец Алексий выслушал, прослезился. Ведь Малёк частенько в магазин бегал — денежки прособирает за день и в магазине еду покупает, все норовит Алексия угостить. Вот и в тот раз, видать, в магазин он шел. Шел и не дошел.

Я стояла в полном ошеломлении. Я больше не была саркастичным мизантропом. Слезы катились из глаз.

Чуть позже я уже стояла там, где впервые увидела Малька. Первая линия могил у северной стены церкви. Маленький памятник без фотографии, потому что у него не было фотографий. У него не было имени, не было прошлого. Но он — был. Добрый малыш, бессловесный, но открытый для всех.

— Отец Георгий, почему я его вижу?

— Этого я не знаю. Возможно, в тот момент ваш разум был открыт или ваши мысли были наполнены чем-то таким, что привлекло его к вам.

— А почему он за мной ходит?

— Но вы же сами предложили помощь, ведь так? Вот он и пошел.

Я вспомнила, как он вцепился в мою руку, как шел рядом. Вспомнила слова, которые знал Малёк при жизни. Он знал слово «мама». Значит, у него была мама. Это был чей-то сын, кто-то передал ему доброту и любовь к людям, отдал часть своей души. Возможно, неосознанно, но так уж вышло. Может, ему нужно было тепло? Простое душевное тепло — то, которого его лишили в жизни и в момент смерти, оставив наедине со страхом, болью и холодом.

— Как думаете, чего он хочет? Что мне сделать для него, если уместна такая формулировка вообще...

— Вполне уместна. Да вы и сами слышали, он же, если вы ничего не напутали, сам вам говорил. Кушать.

— Я ничего не напутала. Но только как же я его накормлю, если он, простите, умер?

— А вот так. Вы живых накормите, а мертвым им пища памяти нужна только.

... Продавщица в магазине взирала на меня, как на умалишенную, когда я возвращалась за четвёртым и пятым пакетами.

— Это вам, — сказала я, выгружая пресловутые пудовые пакеты около разношерстной серой толпы стоящих на паперти. Шебутной мальчик лет десяти помогал мне с разгрузкой. Я простилась с отцом Георгием, заказала заупокойную за раба Божьего Михаила — так его нарек отец Алексий, ибо нет в святцах такого имени, как Малёк.

Я больше никогда не видела Малька наяву. Только во сне, через неделю после всех происшествий он пришел ко мне. Все такой же, босой, все в том же пальто. Только тут он снял свою шапку, и на меня смотрели синие, как ручей, и чистые, как весеннее небо, глаза. Прекрасные и по-детски широко распахнутые. Он улыбнулся; все зубы были на месте, кроме переднего — он выпал и должен был поменяться на коренной. Малёк смотрел на меня и погодя несколько минут вдруг сказал: «Спасибо». Голос его был теперь настоящим, детским. А потом он обернулся и, показывая куда-то вдаль, куда моего взора не хватало, сказал: «Мама». Как мало нужно слов — в этом одном слове было все. Я поняла, что теперь он со своей мамой, что он не мерзнет больше в лесу у трассы, остекленело глядя вымерзшими глазами в мартовское небо.

Я часто проведываю Малька, привожу ему конфет и шоколада. Но больше я никогда никого и ничего не видела и не чувствовала необычного. Я несколько раз говорила с отцом Георгием — почему он вдруг так появился в таком ужасающем (а точнее, последнем реальном своем) облике? Точного ответа мы не нашли, но сошлись на том, что, вероятно, кому-то из беспризорников было так же голодно, как ему когда-то и, возможно, ему грозила какая-то беда, поэтому так он и просил помощи.

А может, это не ему была нужна помощь, а мне. Может, мне нужно было чудо, чтобы стать чуточку добрее и отзывчивее, чтобы понять, что есть не только мир материальных, бесполезных ценностей, и что жизнь не заканчивается смертью.

[серебро]

Этот случай произошел в ночь на 2 января 2010 года. Мы, будучи студентами, большой толпой отмечали Новый год на даче одногруппника в дальнем Подмосковье. Отмечали весело и громко, так как зимой на дачи никто не ездил, и в поселке мы были одни.

Вдоволь натанцевавшись и напускавшись салютов накануне, 1 января мы вылезли из дома только к вечеру. Погода была замечательная, мороз стоял градусов 20, а ветра не было совсем. Мы, разодетые во всевозможные старые фуфайки, которые нашли на чердаке, приняли решение разжечь во дворе мангал и жарить шашлыки на ужин. Когда мы сели ужинать, уже совсем стемнело, костер приятно грел и освещал преддомовую территорию, и под всю эту мистическую атмосферу мы начали травить всякие страшные байки.

Хозяин дома — Сашка заговорил последним, когда у всех уже был исчерпан запас историй.

Сашкины родители купили дачу в конце 90-х, когда поселок еще был жилой. Ну, как жилой... остались только старожилы, старики и старухи. Молодежь стремительно перебиралась в Москву.

Вот и этот дом им продала молодая женщина лет тридцати. Сашке на тот момент было не больше 10 лет, но он очень хорошо запомнил женщину, потому что в свои молодые года она была наполовину седая. Тогда его родители предполагали, что у бывшей хозяйки проблемы со здоровьем, так как помимо седины, она настойчиво требовала, чтобы дом приезжали смотреть только утром или днем. Вечером, в сумерках — а работающим родителям было бы это удобнее, — она наотрез отказалась ехать в поселок. Но продавала дом она за сущие копейки, поэтому Сашкины родители не стали обращать внимание на странности дамочки, быстро оформили сделку и никогда ее больше не встречали.

Единственное, что немного подпортило праздничное настроение от покупки, это последние слова хозяйки дома, уже на пороге нотариальной конторы. Виновато глядя на мать, она сказала, что очень рекомендует всегда хорошо запирать дом на ночь изнутри и плотно завешивать все окна. На вопросы родителей она отвечать не стала, бросила только:

— Скоро сами все узнаете, — и ушла.

Отец и маленький храбрящийся Сашка не стали придавать значения ее словам. Только впечатлительная мама все эти годы упорно следовала совету старой хозяйки и даже говорила, что поначалу видела, что по двору ночью кто-то бегает и крутится, как волчок. Увидела она это лишь однажды, но было напугана настолько, что ночевать на даче одна больше не оставалась никогда. А внук одной из местных жительниц, с которым Сашка бегал на речку еще в детстве, как-то рассказал, что слышал, как бабка его с соседками обсуждает, что наконец-то гости со старого кладбища ходить перестанут после приезда какого-то батюшки.

На этом Сашкина история закончилась, мы молча ее переваривали. Да, по сути, ничего страшного он не рассказал. Но когда ты сидишь среди ночи у костра в том месте, где, по рассказам, кружили «гости с кладбища», выброс адреналина идет хороший. Тем более что это самое заброшенное кладбище мы видели при въезде в поселок.

Открыли еще бутылочку вина и начали обсуждать, чего же так боялись местные жители, каких гостей? Что увидела во дворе несколько лет назад Сашкина мама, что так сильно ее напугало?

В общем, нами, пьяными студентами было принято решение безотлагательно посетить кладбище, чтобы вопросы были исключены.

Пока мы дружной толпой шли по освещенному фонарями поселку, страшно не было. Последний фонарь стоял у крайнего дома. А от этого дома до кладбища было еще метров 60. Практически все девочки, кроме меня и моей закадычной подружки Светика, остались под этим самым фонарем. Дальше идти было уже жутковато. Мы со Светиком поперлись дальше, чтобы произвести впечатление на наших мальчишек.

Кругом лежали сугробы, но к воротам кладбища была прочищена дорожка. Можно было смело идти по ней вдвоем, рука об руку. Кто мог прочистить дорожку на заброшенное кладбище в вымершем дачном поселке, мы тогда не задумались.

За эти 60 метров от дороги до ворот от нас отпочковались еще двое парней. Балагуря над тем, что они трусы, до ворот мы добрались впятером: я, Светик, хозяин дачи Сашка, упорно ухаживающий за мной Алик и его брат-близнец Вадим.

У ворот мы замерли. Заходить не хотелось. Я вцепилась в руку Алика мертвой хваткой, чем он был весьма доволен. Было страшно. Но мы были юные и весьма пьяные, о последствиях не задумывались. Важно было произвести впечатление, и Алик смело распахнул ржавую калитку. Мы вошли на территорию кладбища.

Почему-то никто из нас не догадался взять фонарик. Хотя, наверно, это и спасло нас тогда от потери разума — мы видели только силуэты. Силуэты надгробных памятников и покосившихся крестов, силуэты деревьев. Силуэты друг друга.

Мы постояли на территории кладбища и даже, немного осмелев, прошли вглубь метров на десять.

Светкин визг резко разорвал нависшую тишину. Вслед за Светиком мы заорали все дружно и ринулись прочь, к освещенной дороге. Так же быстро и не особо организованно вся наша компания оказалась в доме.

От кого или от чего мы бежали, мы не знали, так как после того, как Светка закричала, уже никто не стал выяснять, что ее так напугало. Сама же Светка сидела на диване, закутавшись в плед, и истерически рыдала, постоянно оглядываясь на окно.

Рассудительный Сашка подал ей полный стакан вина, который Светик выпила залпом и наконец начала успокаиваться. И попутно стала рассказывать, как она увидела, что из могильного холмика, просто как с пола, встал человек. Описать его она не смогла — видела только его силуэт. Но это определенно был вполне материальный силуэт взрослого мужчины.

Мы молча переглядывались. Хотелось логического объяснения, и мы начали обвинять ребят, которые не дошли с нами до ворот кладбища, в том, что они обошли его сбоку незаметно от нас и решили так нас напугать. Но версия отпала сама собой, так как мы просто не могли их не заметить.

— Нет, Даш. Они стояли с нами, когда Света закричала и вы вшестером высыпали с кладбища, — защищала ребят оставшаяся под фонарем Вика, когда мы с ней вышли покурить.

— Ты хотела сказать «впятером»? Нас пятеро было, — автоматически поправила я.

— Нет, Даш. Вас точно было шесть, вы бежали по дорожке тремя парами, я же не слепая.

Вика подняла на меня глаза, и мы наперегонки забежали в дом и закрыли дверь на засов. А потом все дружно плотно завешивали окна по всему дому.

Спустя час страх отпустил, Светик уснула, и мы уже с улыбкой обсуждали, что и Светику и Вике просто показалось от страха. Разыгралась девичья фантазия, так бывает. Вика обижалась и утверждала, что считать до шести умеет отлично.

И тут мы услышали со двора самый настоящий вой.

Молчание воцарилось мгновенно. Мы даже, как котята, плотно собрались в одну кучку. На диване проснулась Светик и одуревшими от страха глазами смотрела в одну точку. Вой прерывался и повторялся вновь и вновь. А потом мы услышали, как кто-то скребется по стене дома. Было ощущение, что ходят вокруг дома по всему периметру и ищут вход.

Это продолжалось до рассвета. Стены дома скребли, стоял то вой, то какое-то кудахтанье. Мы были напуганы настолько, что все это время даже не разговаривали друг с другом. Только переглядывались и слушали, слушали...

Мальчики осмелились выйти из дома, когда был уже полдень. Светило солнце, во дворе никого не было. А вокруг дома не было снега. Он был вытоптан до черной земли. Цепочка следов уходила за забор, по сугробам в сторону кладбища.

Мы уехали в Москву в течение часа. Друг с другом даже не перезванивались до начала сессии. А на первый экзамен не пришла Светик. От ее брата, учившегося двумя курсами старше, мы узнали, что Светик в клинике неврозов — утверждает, что за ней постоянно ходит какой-то мужчина, разговаривает с ней. Светик постоянно повторяла: «Я с ним в паре оказалась, это он был шестой».

Из клиники она так и не вышла. Умерла ночью от разрыва сердца. Врачи обнаружили ее утром. Светик была седая.

[серебро]

Подруга, с которой я давно не виделась, рассказала, что несколько лет назад посещала некий маленький городок в средней полосе. В городке на окраине имелось старое кладбище, граничащее с лесом. Между собственно кладбищем и этим самым лесом ближе к ограде кладбища была высажена большая тополиная аллея.

Подруга — бывший гот, кладбищами интересуется, бывала на многих. Тополиная аллея, пусть и неухоженная, расположенная в таком месте, показалась ей странной. Какой смысл за оградой кладбища тополя рядами высаживать? Закрывать кладбище деревьями там не от кого, дальше лес. Для прогулок? Ну так проще лес проредить, зачем одни деревья вырубать, а другие потом сажать? Да и кто там гулять будет? Для большинства нормальных людей прогулка между кладбищем и лесом — удовольствие сомнительное.

Захотела подруга рассмотреть эту аллею получше и отправилась туда. Вблизи аллея оказалась ещё удивительней — тополя старые, каждое растёт на большой кочке вытянутой формы, причём все кочки более или менее однотипные. Вместо дорожки между деревьями слабо протоптанная тропинка. В общем, ландшафтный дизайн не из банальных.

Как я уже упомянула, подруга ко всяким кладбищам и другим подобным местам привычная. Но на этой аллее она почувствовала себя настолько неуютно, что почти сразу же оттуда сбежала, не тратя времени на разглядывание деталей.

Только потом, вернувшись в Москву, лазая по Интернету и просматривая различные картинки, подруга определила, что тополя, образующие ту аллею, были не простые, а так называемые «тополя дрожащие», сиречь осины.

Ну а на что были похожи кочки, на которых эти осины росли, думаю, все уже догадались.

[серебро]

Пожалуй, только один раз за всю жизнь мне довелось столкнуться со сверхъестественным явлением, но этот случай я никогда не забуду.

Было мне тогда лет 15, не больше. Тогда я еще жил в другом городе. Однажды я отпросился у родителей на день рождения к другу, живущему в поселке неподалеку. Я шел не один, со мной было двое друзей. Добрались туда мы на автобусе, славно отметили день рождения. Когда надумали возвращаться, уже стемнело. Пока шли к остановке, увидели, как отъехал последний автобус. Пришлось идти пешком. До дома было не особо далеко — час ходьбы, не больше. Однако мы решили срезать через старенькое кладбище. Там даже ограды уже не осталось, а все могилы заросли травой.

На празднике мы, конечно, выпили пива, и вот мне захотелось в туалет. Справлять нужду прямо на могилы мне не хотелось — я человек верующий и немного суеверный. Я попросил друзей подождать, а сам отошел в лесок. Справив все свои дела, я вышел обратно на кладбище. Луна ярко светила, и я видел двух своих друзей в паре десятков метров от меня. Я уже почти шагнул по направлению к ним, как что-то меня остановило. Я посмотрел на надгробие, стоящее передо мной.

Время изрядно поработало над ним: стерлась надпись, камень потрескался. Самой могилы почти не было видно.

Я почувствовал, что не могу отвести взгляда от могилы. Такое было ощущение, что изнутри кто-то смотрит на меня. Дальше — хуже: могила стала притягивать меня словно магнитом. Я опустился на колени, думая, как было бы замечательно отдохнуть там, внутри. Лишь на самом краю сознания я испытывал невероятный ужас.

Я обнаружил, что могила тянет не только меня: вокруг было темно, а на могиле сосредоточился весь лунный свет. И такой она была красивой, серебристой, манящей...

Я лег на землю и начал руками рыть вглубь. Земля была мягкая. Тут уже страх захватил все мое существо, но остановиться я не мог. Возникло ощущение, что с той стороны копают мне навстречу. Я уже был готов к тому, чтобы сцепить руки с тем, кто снизу, как другая рука разрушила чары. Друг схватил меня за плечо и оттащил от вырытой ямы. Никто впоследствии не говорил, что слышал что-то в этот момент, но мне показалось, что раздался ужасный рев.

В следующую секунду все смолкло. Кладбище снова было залито ровным лунным светом. Я посмотрел на своего спасителя, а он отшатнулся. У меня были совершенно красные глаза — полопались сосудики, а из носа текла кровь. К тому же дико болела голова. Думаю, еще немного — и у меня бы случился инсульт.

Домой мы добрались без приключений. Друзьям сказал, что выпил слишком много пива.

[серебро]

Еще от моей бабушки мне довелось услышать множество страшных историй, которые происходили с теми, кто жил рядом с кладбищем. Ко мне также обращались многие с просьбой разъяснить, что же с ними происходило и почему. Особенно мне было жаль одного кладбищенского сторожа Михаила. Он рассказывал о том, что по глупости проиграл на вокзале все деньги в напёрстки. Все деньги, вырученные за проданный дом в Казахстане. Не купив из-за этого дом вместо проданного и оставшись без жилья, Михаил устроился сторожем на кладбище. На третий день ночью к нему в сторожку вошел мужчина, хотя Михаил хорошо помнил, что запирал дверь на щеколду. Гость сел за стол и, достав карты из-за пазухи, стал их тасовать и вытягивать по одной карте на стол. Посчитав пальцем знаки на вытащенных им картах, он сказал:

— Завтра будет четыре покойника: двое мужчин, бабка и ребенок.

Сказав так, он встал и вышел. Обмерев от страха, Михаил, не шевелясь, лежал на кровати весь в холодном поту, пока его не сморил сон. На другой день и вправду было четыре похороны (сторож сам обычно отмечает в реестре «прибывших» покойников). К вечеру он напился — ему подавали водку при похоронах. Он лег и уснул. Проснулся среди ночи, в комнате горел свет, а за столом сидел все тот же мужик в коричневом пиджаке. Те же карты мелькали в его пальцах. Разложив их, он ткнул в знаки, а затем короля и даму, говоря при этом:

— Один будет безродный, два утопленника и баба, не сумевшая разродиться.

Михаил в ужасе закрыл глаза, а когда открыл, комната была пуста. И опять слова ночного гостя сбылись. На следующий день хоронили двух друзей, которые по пьянке перевернулись в лодке и утонули. Привезли и безродного из морга. Михаил наблюдал, как того небрежно чуть ли не сбросили в яму, засыпали бедолагу, а затем прибили номер на столбике вместо имени и фамилии.

Последней в тот день привезли сорокапятилетнюю женщину, которая из-за поздних родов не разродилась и умерла.

Сходив к ближайшему автомату, Михаил позвонил в свою контору и спросил, куда делся сторож, который был до него. Ему ответили, что он умер — его нашли мертвым в сторожке за столом. «Наверное, перебрал, вот сердце и прихватило», — дополнил свой рассказ тот, с кем он говорил по телефону. «Ну да, как же, перебрал», — подумал Михаил и побрел к себе в сторожку.

Он решил не спать. Где-то часа в три ночи дверь отворилась, брякнув щеколдой, которую до этого Михаил самолично закрыл. Сев за стол, мужик, как всегда, достал карты и, не глядя на лежащего на постели сторожа, сказал:

— Завтра будет урожайный день, — и стал перечислять тех, кого привезут хоронить и отчего кто умер.

Конечно же, все так и было. Михаил стал проверять новые и все старые могилы. Сам того не сознавая, он искал на памятнике фотографию ночного гостя — и нашел… Прочитав фамилию и номер на оградке, а также квартал, он чуть ли не бегом побежал к сторожке. Там стал лихорадочно искать в журнале запись под этим номером и фамилией. В графе, где указана причина смерти, он прочитал о том, что Илья (так звали покойника) покончил жизнь самоубийством. «Вот оно что! Душа неприкаянная, места не найдет, не принимают его. Вот он и бродит», — решил Михаил.

Собравшись, он поехал в церковь. Там он стоял и мялся, не зная, кому, какому святому поставить свечку, чтоб оградить себя от душегубца. Оглядевшись, он почему-то выбрал меня. Подойдя, он спросил, кому поставить свечку, чтобы покойник к нему не ходил. На улице, когда мы вышли из церкви, он все подробно мне рассказал. Во время рассказа от сильного волнения голос его прерывался, руки дрожали. Не стесняясь меня, он плакал, найдя, наконец, слушателя его трагедии. Я дал Михаилу адрес, и мы условились о встрече. Уходя, он безнадёжно обронил: «Что-то мне подсказывает, что сегодня меня Илья заберет».

Больше я Михаила не видел.

[серебро]

В комнате моей бабушки Марины висит портрет в овальной раме. На нём молодая пара: девушка лет девятнадцати с добрыми глазами, а рядом с ней молодой офицер польской гвардии, очень красивый.

— Это кто? — спросила я у бабушки в три года.

— Это моя мамочка Нина и папа Вася, но я его никогда не видела.

— А почему?

— Потому что он был в партизанском полку и прятался в лесах. А когда я родилась, пришёл посмотреть на дочку, но сосед его выдал. И фашисты пришли в дом, обещая расстрелять всю семью, если он не выйдет. Он спустился с чердака, где прятался. Его забрали в концлагерь. И с тех пор его больше не видели. Говорят, он погиб где-то в Австрии.

Моя прабабушка Нина умерла за много-много лет до моего рождения. Её похоронили в далёком Владимире-Волынском где-то на Западной Украине. Всё, что я знала о ней, так это только то, что она была очень хорошая и добрая, прожила тяжёлую жизнь и умерла, когда ей ещё не было пятидесяти в один из своих дней рождения.

Я смотрела на эти красивые молодые лица. И на уровне своего трехлетнего сознания очень жалела почему-то именно прабабушку Нину, которая в свои двадцать лет осталась одна, без мужа, с двумя детьми на руках, у сгоревшего дома посреди зимнего леса на польско-украинской границе. А вокруг была война, и надо было выжить.

Когда мне было пять, моя семья переехала на новую квартиру. И меня, привыкшую спать рядом с мамой, отселили в отдельную комнату, потому что мама теперь нужна была младшему брату, который только появился на свет. Я очень злилась, но это днём. А ночью меня мучили кошмары. Обычно они выползали из-за шкафа. За стеной выла соседская собака. Я думала, что ей тоже страшно, как и мне. Я не пряталась под одеяло и не закрывала глаза, понимая, что это не помешает им запрыгнуть на кровать.

Однажды я проснулась среди ночи. Из-за шкафа лилось тёплое золотисто-розовое свечение. Оно переместилось на верхнюю полку шкафа, а оттуда — на стол. Мохнатая собака со злобным усатым человеческим лицом зарычала и попятилась в обратную сторону от этого свечения. А скользкая зеленая ведьма, которая за пару минут до этого хваталась за край моей простыни, взвизгнула, завертелась волчком и лопнула, словно мыльный пузырь. Остался только неприятный болотный запах.

На столе стояла маленькая пожилая женщина размером в ладонь, с волосами, собранными в пучок на затылке. А рядом с ней тоже женщина — молодая, высокая, очень худая, с русыми волосами. Я хорошо запомнила их лица.

— Я твоя бабушка Нина, — сказала старшая, но голос прозвучал не в пространстве комнаты, а скорее в моей голове. — А это моя соседка — её тоже Ниной зовут.

Она ещё что-то говорила, но я забыла. Помню только, что она прогнала мои кошмары и просила их не бояться. А наутро я никак не могла сопоставить ту, которая приходила ночью, с той, которая была на портрете. Но у меня не возникало сомнения, что ночью ко мне приходила именно моя прабабушка Нина.

Прошло ещё пять лет, и память о происшедшем навсегда выветрилась бы из моей головы, если бы не один случай.

Мне уже было десять. Моя семья переехала на Западную Украину. Однажды в страстную пятницу мама собралась в соседний город Владимир-Волынский проведать могилу своей бабушки. Она решила взять меня с собой. Пасха в том году была ранняя, в марте, поэтому в пять утра, когда мы с ней стояли у ворот кладбища, ещё даже не рассвело. Я смотрела на эти ворота в виде каменной белой крепости с чёрными окошками метров семь в высоту, и у меня захватывало дух.

Мама никак не могла вспомнить, в каком конце кладбища находится бабушкина могила — последний раз она была здесь ещё в детстве. Оглядываясь по сторонам, мы в растерянности прошли пару метров. Тут мама сжала мою руку и громко сказала: «Бабуленька, маленькая моя, проведи нас к своему дому!». Рядом чувствовалось чье-то присутствие. И вдруг неведомая сила потянула нас в сторону от тропинки, напролом через кусты, ограды и могильные холмы.

Через пару минут мы стояли перед скромным памятником с каменным крестом наверху. Мама удивленно смотрела по сторонам: «Я бы ни за что на свете не нашла это место. Вокруг столько новых могил...». «Спасибо, родная, что провела нас», — сказала она, погладив холодный мрамор. А я подняла глаза на памятник. С фотографии на меня смотрела моя прабабушка Нина с усталым добрым лицом. Моя прабабушка Нина, которая однажды пришла ко мне из-за шкафа, прогнав ночные кошмары. Воспоминания раннего детства заново ожили в памяти. Та же причёска, то же лицо. То же платье.

— Эта фотография сделана незадолго до того, как бабушка умерла, — сказала мама, — она сильно болела. Ей удалили глаз.

— Я знаю. Когда мы с ней виделись, она прикрывала его.

— Ты не можешь этого знать, — сказала мама. Я промолчала.

Рядом с бабушкиным памятником стоял покосившийся крест, заросший плющом. На табличке еле различимо на польском языке было написано «Доктор Нина Троицкая» — её спутница и соседка в вечности.

[Котюня]

Серебруша спасибо! 
Про Малька интересная история

[glasha]

СЕРЕБРУША!!!! Спасибо!!!

[Венера888]

Ну что тут скажешь,ты как всегда на высоте,но про Воркуту не стала читать ,так как хорошо знаю этот город,смех разбирал,а в твоих темах я сама серьёзность,про Малька понравилось и про сторожа кладбищенского.

[Сибирячка]

серебро,  спасибо      прочитала всё ,история про Малька интересная .. , трогательная  ..

[Зелючка]

  Спасибо! 

[Алисачудес]

на истории про Малька погрустила, на остальных побоялась...бррр...хорошо не ночь

[Bruxs St.]

большое спасибо за истории!

[Де Бош]

Ну что тут скажешь,ты как всегда на высоте,но про Воркуту не стала читать ,так как хорошо знаю этот город,смех разбирал,а в твоих темах я сама серьёзность,про Малька понравилось и про сторожа кладбищенского.

Согласен, про Воркуту клюква развесистая..в тундре деревьев нет, кладбище на ЮрШоре и на Северном именно там, так что веткой с дерева лицо уж никак расцарапать не могло..ну а остальное я даже и комментировать не берусь..